Глава 2: Геометрия узких коридоров

Художка наша располагалась в здании бывшего детского сада, которое за тридцать лет успело пропитаться запахом дешёвой гуаши, едкой хлорки и застарелого, въевшегося в штукатурку отчаяния. Это был запах времени, которое здесь словно застыло, превратившись в липкую пыль, оседающую на ресницах. Коридоры здесь были такие узкие, что двое взрослых людей могли разойтись, только если один втянет живот, а второй на время перестанет существовать, став бесплотным духом. Стены, когда-то выкрашенные в весёлый желтый цвет, теперь напоминали кожу больного человека — покрытые пятнами влаги, царапинами от парт и слоями масляной краски, которую никто не удосужился смыть.

Я ненавидел это пространство. Оно давило на виски, сжимало грудную клетку невидимыми тисками. Каждый раз, выходя из кабинета, я чувствовал себя рыбой в консервной банке, которая отчаянно пытается не коснуться чешуей соседей, потому что знает: любое прикосновение оставит синяк. А для меня это было сродни пытке. Моя кожа словно помнила каждый случайный толчок в метро, каждое касание плеча в очереди, и реагировала на них болезненным электрическим разрядом. Мне нужно было пространство. Воздух. Тишина.

После первого занятия я надеялся потихоньку слинять, пока «оранжевое недоразумение» по имени Феликс окучивает Валентину своими бесконечными вопросами про светотень и рефлексы. Я видел, как он машет руками, как блестят его глаза, и понимал: это мой шанс. Я быстро закинул кисти в пенал, даже не помыв их как следует — пусть засыхают, плевать, потом отмочу в растворителе, если совесть замучает. Накинул свою потрёпанную чёрную куртку, пахнущую табаком и холодом, и выскользнул в коридор, стараясь не скрипнуть дверью.

Свет здесь был мерзкий — одна люминесцентная лампа под потолком мигала в предсмертных судорогах, издавая противное жужжание, словно умирающий жук. Она создавала эффект дешёвого хоррора: тени метались по стенам, искажая детские рисунки в нечто гротескное. Я уже почти дошёл до выхода, до спасительной двери с железной ручкой, обмотанной изолентой, как сзади раздался топот. Тяжёлый такой, уверенный, ритмичный. Не крадущийся, а заявляющий о правах на эту территорию.

— Хван! Хёнджин! Стой! — заорал этот невозможный голос, эхом отражаясь от облупленных стен, словно мы находились в колодце.

Я прибавил шагу, почти переходя на бег. Чёрт, ну почему он такой приставучий? Почему нельзя просто дать человеку исчезнуть? У меня в планах было дойти до дома, заварить самый дешёвый бич-пакет, который только найдётся в шкафу, и залипать в окно на серые пятиэтажки, считая горящие окна, а не вести светские беседы с «солнечным мальчиком», который, казалось, вообще не понимал концепции личных границ.

— Да подожди ты, кореец корейцу глаз не выклюет! — Феликс практически летел по коридору, его огромный рюкзак болтался из стороны в сторону, задевая развешанные на стенах детские рисунки. Солнце на бумаге от его ударов склонялось, домики кривились.

Я резко остановился прямо перед поворотом к раздевалке, где зеркало было разбито так, что в нём можно было видеть себя только фрагментарно. Феликс, не ожидавший такого маневра, едва не вписался мне в спину. Он затормозил в последний момент, шаркая кроссовками по линолеуму, и я почувствовал спиной жар, исходящий от его оранжевой куртки. Слишком близко. Слишком, блять, близко. Я ощутил тепло его тела сквозь ткань своей одежды, и это вызвало у меня желание либо ударить локтем, либо сжаться в комок.

— Чего тебе? — я развернулся, стараясь сохранять лицо кирпичом, не выдавая внутреннего напряжения. — У меня дел полно. Жизнь не ждет.

Феликс стоял в полуметре, тяжело дыша. Его пшеничные, растрепанные волосы прилипли ко лбу от влаги, а шапка съехала на затылок, обнажая его странные, почти эльфийские уши с тонкими хрящами. На его щеках горел яркий румянец — не от холода, а от бега, от жизни, которая кипела в нем слишком бурно. Россыпь веснушек across носа казалась еще заметнее под мигающим светом.

— Ты забыл... — он протянул руку, растопырив пальцы. В его ладони был зажат мой огрызок карандаша 2B, который я, видимо, выронил, когда собирал вещи в панике. Грифель был сточен почти под корень. — Вот. Ты так быстро убежал, я подумал, вдруг он тебе дорог. Может, это твой счастливый карандаш?

Я посмотрел на карандаш. Потом на его пальцы. У Феликса были короткие, пухлые ладони, совсем не похожие на мои — длинные, бледные и костлявые, с выступающими суставами. Его кожа выглядела золотистой и бархатистой, даже в этом мертвенном, синеватом свете коридора. Казалось, она светится изнутри.

— Оставь себе, — буркнул я, пряча руки в карманы, чтобы не тянуться к нему. — У меня таких еще десяток. Дома ящик целый.

— Эй, ты чего такой колючий? — Феликс сделал шаг вперед, вторгаясь в мою «безопасную зону», нарушая невидимый периметр в метр вокруг меня. — Я тут никого не знаю. Этот город для меня как лабиринт. Ты — единственный, кто выглядит так, будто понимает, в каком дерьме мы оба оказались, родившись с такой внешностью в этом районе.

Он усмехнулся, и его глаза превратились в две тонкие щелочки, исчезая в разрезах век. В этот момент он выглядел как настоящий кореец, как я, и это на мгновение выбило почву у меня из-под ног. Обычно он казался инопланетянином, но сейчас, в полумраке, мы были похожи. Мы стояли в этом узком, вонючем коридоре, два чужака среди облезлых стен, среди чужих теней.

— Мы не в «одном дерьме», Феликс, — я прислонился спиной к стене, чувствуя, как холодный бетон пробирает через куртку, остужая пыл. — Я здесь вырос. Я знаю, как обходить углы и на кого не смотреть, чтобы не спровоцировать. Я знаю, где купить еду после десяти и где лучше не ходить ночью. А ты... ты светишься, как новогодняя ёлка в гетто. Тебя либо ограбят, либо влюбятся. И не факт, что второе лучше. В этом районе любовь часто заканчивается синяками.

Феликс замолчал. Он внимательно разглядывал моё лицо, словно пытался прочитать текст, написанный мелким шрифтом на моем лбу. Я почувствовал, как мои иссиня-черные пряди снова упали на глаза, создавая хоть какую-то занавеску, защиту от его взгляда. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, лишённым той назойливой веселости, что была раньше.

— Значит, ты выберешь второй вариант? — вдруг выдал он с обезоруживающей наглостью, и уголок его губ дрогнул.

Я поперхнулся воздухом, кашлянул.

— Что?

— Ну, влюбишься, — он пожал плечами, как будто говорил о погоде или о цене на бензин. — Раз уж грабить ты меня явно не собираешься. У тебя руки слишком чистые для грабителя. Только в краске. И глаза... слишком уставшие для злодея.

Он снова двинулся на меня. Коридор стал еще уже, стены словно сдвинулись, сдавливая нас. Я почувствовал запах его цитрусовых леденцов и чего-то еще — свежести, дешевого одеколона и тепла, которая совершенно не вязалась с этим местом, пахнущим плесенью. Этот запах бил в нос, заглушая хлорку.

— Отвали, — я попытался пройти мимо него, плечом задевая его куртку, но Феликс, то ли случайно, то ли специально, преградил путь, упираясь рукой в стену прямо рядом с моим плечом.

Его рука была в десяти сантиметрах от моей шеи. Я видел каждую родинку на его запястье, видел, как пульсирует вена под тонкой кожей. Моё сердце забилось где-то в горле, отдавая глухими ударами в уши, в виски, в кончики пальцев. Касание. Если он сейчас коснётся меня, если его кожа встретится с моей, я либо ударю его рефлекторно, либо просто упаду в обморок от перегрузки нервной системы. Третьего не дано.

— Хёнджин, — его голос стал тише, глубже, потерял свои визгливые нотки. — Давай так. Ты проводишь меня до остановки, чтобы меня не сожрали местные орки, как ты говоришь. А я... я не буду трогать твои «концептуальные белые холсты» завтра. Не буду спрашивать, почему там ничего не нарисовано.

Я посмотрел на его губы. Они были яркими, искусанными до красноты и какими-то до невозможности живыми, влажными. В этом сером мире, в этом мертвом коридоре Феликс казался галлюцинацией, вызванной передозировкой растворителя или угарным газом. Яркое пятно, которое нельзя игнорировать.

— Ладно, — выдохнул я, понимая, что проиграл эту битву. Сопротивляться ему было все равно что пытаться остановить цунами ведром. — Иди впереди. И не смей болтать. Ни слова.

Мы вышли на крыльцо. На улице уже стемнело, ночь накрыла район тяжелым одеялом. Фонарь у входа мигал, освещая серые кучи снега, смешанные с грязью и окурками. Ветер сразу же пробрался под куртку, заставив меня поежиться. Феликс шел впереди, подпрыгивая на каждом шагу, словно гравитация на него не действовала. Его оранжевая куртка была единственным ярким пятном в этом унылом, монохромном пейзаже, маяком в тумане.

Я шел сзади, засунув руки глубоко в карманы, сгорбившись, и смотрел на его затылок. Его медовые волосы смешно топорщились из-под шапки, ловя редкие снежинки. Я слушал его шаги — легкие, пружинистые. Мои собственные шаги были тяжелыми, шаркающими.

«Забавная у меня получается жизнь», — подумал я, повторяя про себя слова какого-то забытого анекдота, который когда-то рассказал отец. — «Родился корейцем в России, пошел в художку, чтобы рисовать пустоту и прятаться от людей, а в итоге конвоирую единорога до остановки, чтобы он не стал чьим-то ужином».

Снег хрустел под ногами. Феликс обернулся на мгновение, его силуэт расплылся в свете фонаря, и он что-то сказал, но ветер унес слова. Я не стал переспрашивать. Я просто шел за этим оранжевым светом, понимая, что моя тихая, серая жизнь, возможно, только что дала трещину, через которую начал пробиваться слишком яркий, слишком опасный свет.