16 декабря 1987

Дорогой Дневник!

Извини, что прошёл уже целый день, но мама решила провести со мной беседу на кухне, пока я мыла посуду, и она продолжалась ровно четыре часа. Тем временем вернулся с работы папа и подключился к беседе- и ещё сорок пять минут долой. Еще хорошо, что сегодня он пошёл рано спать. Мне кажется, Бенжамин заставляет его слишком много работать над новым проектом, которым они там заняты. И если мама или я спрашиваем, как идут дела на работе, папа только закатывает глаза. Порой я думаю, что мы с моей мамой могли бы стать отличными друзьями. Такие мысли приходят мне в голову, когда я смотрю ей в глаза. Интересно, испытывала ли в своё время мама те же чувства, какие испытываю я? Сдаётся, что некоторые из моих переживаний она вполне могла бы понять, но она происходит из семьи и принадлежит к поколению, у которых не было принято говорить о вещах,вызывающих чувство неловкости. Может быть, именно такое чувство вызывает у неё БОБ. Может быть, и папа знает БОБА, но мама не позволяет нам говорить о нём, потому что это всех так... убивает... не знаю. Но всё равно, мне кажется, у нас был с ней хороший разговор, потому что, отправившись к себе наверх спать, она казалась очень счастливой. После её ухода я ещё некоторое время оставалась внизу, затем вышла во двор и внимательно изучила ту часть стены дома, по которой БОБ обычно взбирается, чтобы заглянуть ко мне в окно. Просто поразительно, как это он умудрился не разбиться или уж по крайней мере ни разу не сорваться. Каждый раз, когда я ночью спускаюсь из окна, мне всегда помогают. Как бы сделать так, чтобы он сорвался? Бесполезно, он всё равно заберётся. К тому же по этой стене ко мне забирается и Бобби Бригтс, доставляя через окно очередную порцию коки... чтобы мы могли сразу же взбодриться, пока родители или спят, или ещё не возвратились домой. К этому—то я и обещала тебе вернуться. Речь как раз идёт о Бобби Бригтсе. Мы видимся с ним теперь так, как обычно приличные мальчики с девочками в средней школе. Странно как—то. С Донной я встречаюсь чаще, теперь она всё время с Майком. Она, похоже, счастлива, но эти двое напоминают мне парочку, рекламирующую по телеку жвачку. Что-то вроде „счастья и честолюбивых устремлений“ или этой чепухи насчёт „умственного и физического развития... тра-та-та". На прошлой неделе мне понадобилось содержимое всей капсулы коки, когда после кино мы пошли с ними в ближайшую закусочную съесть по гамбургеру. Бобби и я к нему даже не прикоснулись: он наелся в кино всякой ерунды, а я была под кайфом и на еду мне даже глядеть не хотелось. Донна нажралась до неприличия, и я знала что утром она об этом пожалеет — по лицу пойдут прыщи и платье не налезет. Ручаюсь, она прибавит фунтов пять. Майк просто свинья. Он кидал жареный картофель и гамбургеры в рот, как будто их не надо было жевать. Клянусь! Ещё мне не нравится, как он смотрит на Донну. Я беспокоюсь, потому что он, кажется, ужасное дерьмо... строет из себя какого—то супермена в этом своём блейзере, который он никогда не снимает. А мне плевать на него. Донна умная, и разберётся. Невероятно, что доктор Хэйворд ничего ей не говорил. Почему же мы с Бобби перешли на такие отношения? Почему мы только ходим по кино, закусочным, сидим на балконе и любуемся открывающимся видом, или же я занимаюсь уроками у него дома? Почему мы только обнимаемся и целуемся или  ездим в машине его отца на Жемчужные озёра? Всё дело в том, что в конце концов он согласился стать дилером у Лео и продавать кокаин. Для меня. Я сама его об этом просила и долго этого ждала, но он хотел от меня обещания, что я снова буду его девочкой.  И я так себя и веду. Тогда, когда мне этого хочется, или тогда, когда я сижу без коки. Мне нравится Бобби на самом деле, но он никогда не был в состоянии понять, что со мною иногда делается. Вся причина, по которой меня так тянет на эти оргии у Лео, причина, по которой я позволяю ему привязывать меня и даже иногда бить, заключается, кроме странного наслаждения, испытываемого мною, в том, что я чувствую: вот тот мир тьмы, которому я принадлежу. Я принадлежу этим гнусным мужикам, в глубине души такими же плаксами, какими они были в детстве. Я подтруниваю над ними — и вот уже они называют меня „мамочкой“, прячут голову мне в колени, выплакивая мне свою боль... После этого я диктую им, что они должны теперь делать. Им нравится такая игра. И я часть всего этого. Должно быть это именно так, иначе я ни за что не смогла бы так им нравиться. Я сама говорю им, что со мной должны делать. Приказываю им. И тогда они исполняют мои приказы и я испытываю удоволњтвие, видя, как они вовсю стараются. Тут я начинаю словами передавать то, что я чувствую. Я говорю им, какие они замечательные, „настоящие, настоящие парни. Такие замечательные парни“. Их „мамочка“ просто счастлива. Они это прямо обожают. Потому что каждый из них — ребёнок и мужчина в одном лице. Они все, а это друзья Лео и Жака (о нём я ещё должна тебе рассказать!), очень милы со мной. Если бы мне когда—нибудь понадобилась помощь, то они бы, я верю, обязательно откликнулись. Впрочем, не знаю, Я уже раньше ошибалась. Итак, Бобби продаёт коку в городе, а Лео занят этой торговлей через границу с Канадой. Мне всегда перепадает от него по крайней мере одна порция героина бесплатно, а каждый раз, когда мы с Лео видимся, он наполняет мне капсулу или пузырёк, если он у меня под рукой, „снежком“. Бобби зарабатывает приличные деньги, и все счастливы. Это ведь и есть подлинный смысл жизни, так ведь? Единственное, что меня бесит, это вот что. Пару дней назад, когда мы с Бобби пошли взять деньги из моего абонентского ящика (не могу же я прятать тысячи долларов в ножке кровати!), он вдруг сказал, что Майк собирается вскоре начать помогать ему продавать коку. Я устроила Бобби истерику и сказала, что если он возьмёт его, я никогда больше не буду с ним разговаривать. Майк скажет Донне, Донна — своему отцу. Я это знаю. И не смогу пережить. Доктор Хэйворд разочаруется во мне... это меня наверняка убьёт. Бобби сказал, что это ещё не окончательно. Но я потребовала от него обещание не брать Майка, и он мне его дал. После этого мы отправились к дереву возле дома Лео, где спрятан старый футбольный мяч. Он ненадутый, и в него удобно класть деньги и наркотики. Лео открыто смеется над Бобби за то, какие странные места для своих  тайников он выбирает. „Футбольный кумир“ — вот как он его зовёт. Но Бобби и на самом деле футбольный кумир. По крайней мере все в школе убеждены в этом. Жак говорит, что тоже играл в своё время в футбол, пока не обнаружил, что совсем не обязательно целый день гонять по полю и врезаться головой в толпу здоровых лбов для того, чтобы делать хорошие деньги. Жак живёт в самом лесу в небольшом деревянном домике вместе со своей говорящей птицей Уолдо. Кстати, Уолдо научился чётко выговаривать моё имя. Жак — его фамилия Рено — вроде бы работает в казино, по ту сторону границы с Канадой. Он такой большой, толстый, но иногда здорово меня заводит. Вообще—то он как раз относится к тому типу, о котором я писала, наполовину младенец и наполовину мужчина. Правда, о женском теле ему известно даже больше чем Лео. Как-то ночью я была у Жака в его лесном домике. Мы тогда оба с ним приняли хорошую дозу и стали играть друг с другом в разные поразительные сексуальные игры. Помню, дошло до того, что стоило ему только произнести: "Покажи-ка мне, девочка... покажи", как тут же  голову у меня шла кругом! Уолдо повторял почти всё, что мы говории друг другу всю ночь и рано утром возвращаясь от Жака домой, я всю дорогу явственно слышала, как Уолдо без устали повторяет: —Покажи-ка мне ... Покажи-ка... Маленькая девочка... Маленькая девочка...В то утро я наконец поняла: все оргии в лесу с участием Лео происходили перед домиком Жака Я узнала стул, на который меня сажали!.. На минуту я опустилась на него— сомнений не было. Это он.Скоро я продолжу свои записи. На сегодняшнюю ночь у меня есть кой—какие планы.

Л.