19. Исповедь

Разгневанный Чан ворвался в клуб Хёнджина. Внутри было пусто — день, не сезон, только бармен за стойкой недоумённо уставился на незваного гостя.

— Хёнджин! — крикнул Чан, не сводя глаз с лестницы. — Твою ж... Где ты?!

— У себя, — осторожно ответил бармен.

Чан не терял ни секунды. Он сорвался с места и побежал вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Длинный тёмный коридор тянулся бесконечно, но он знал, куда идти — в последнюю комнату, в самый конец.

Тихие, отрывистые звуки доносились из-за двери. Чан не стал стучать.

Он ворвался внутрь — и замер.

Хёнджин стоял посреди разгромленной комнаты. В одной руке — стакан с виски, в другой — разбитая ваза, осколки которой блестели на полу, как мелкие льдинки. Он крушил всё, что попадалось под руку — стулья, стекло, собственную жизнь. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с потом и алкоголем.

Чан хотел что-то сказать — но не успел.

Стакан с виски полетел прямо в него. Чан рефлекторно отшатнулся — стекло разбилось о стену, рассыпавшись градом осколков.

— Хёнджин! — крикнул Чан, делая шаг вперёд. — Ты что творишь? Приди в себя!

— О, Чанушка пришёл, — пьяным голосом, сквозь икоту процедил Хван. Он шатался, с трудом удерживая равновесие. — Ты меня не бросишь, друг? Не оставишь одного, да?

Слёзы стояли у основания глаз, ком в горле не давал дышать.

— Я никому не нужен, — прошептал он. — Чанушка, видишь? Я опять один.

— Ты мой самый близкий друг, — твёрдо сказал Чан. — Как я могу тебя бросить? Хоть ты ещё та сволочь, но... Хёнджин, пойми: не все хотят от тебя только денег и горячего секса по ночам. Ты очень неправильно поступаешь с вами обоими.

— Я не достоин его, — Хван покачал головой. — Посмотри на меня. Я ничтожество. Я ничего не могу с собой поделать — измениться или что-то в этом роде. Нет, Чан, не могу.

Слёзы перекрыли воздух. Он не удержался на ногах, схватился за голову и опустился на пол, уронив лицо на колени. Рыдания сотрясали его — громкие, безудержные, почти детские.

Чан подошёл и сел рядом.

— Вставай, Хёнджин. — Голос его был спокоен, но в нём чувствовалась сталь. — Я впервые вижу, как ты плачешь. Тебе это не к лицу, друг.

— Да, признаю, я трус, — выкрикнул Хёнджин, вскакивая. Он пнул стул — тот отлетел к стене. Разбил вазу — осколки разлетелись в разные стороны. — Да!

— Хватит, Хёнджин! — Чан схватил его за плечи и влепил несильный удар кулаком по лицу — больше для острастки, чем от боли. — Приди в себя! Так ты проблему не решишь. Посмотри на меня! Посмотри!

Хёнджин замер.

— Ты его любишь? — спросил Чан. — Скажи мне, Хёнджин.

Тишина.

Хёнджин опустился на диван. Чан сел рядом.

— Я... не знаю, Чан, — наконец произнёс он. — Всё так запутано. Я так не хотел делать ему больно. Не могу себя за это простить. Но по-другому он бы не ушёл — а я не смог бы отпустить.

Он провёл рукой по лицу, утирая слёзы.

— Нам не суждено быть вместе, я в этом уверен. Не могу представить себя с парнем, понимаешь?

— Ты до сих пор гомофоб? — Чан поднял бровь. — Я думал, ты от этого избавился. Не подумай, я не хотел обидеть.

— Нет, Чан, не так сильно, как раньше. — Хёнджин покачал головой. — Но я не просто так всё это... — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Я тебе расскажу. Но, пожалуйста, дослушай до конца. Не могу поверить, что я это делаю... Боже.

Чан молча ждал.

— Когда мне исполнилось девять, мама вышла замуж за другого, — начал Хёнджин, глядя в одну точку на стене. — Мой родной отец умер, когда я только родился. Отчим... поначалу он со мной даже не говорил. Будто меня вовсе не существовало. Я забил на это и просто жил дальше.

Он сглотнул.

— Но всё изменилось, когда мне стукнуло двенадцать. Я, как обычно, пошёл в ванную. Не закрыл замок — никого не было дома. Но вдруг дверь открывается... и заходит отчим.

Голос его дрогнул.

— У него был такой взгляд... устрашающий. Пустой. В нём не было ничего, кроме желания. Я сначала не понял, замер на месте. А потом он начал расстёгивать ремень. Снял штаны. Осматривал моё голое тело... остановил взгляд на моей заднице — и ухмыльнулся.

Чан сжал кулаки.

— Я хотел убежать, закричать — хоть что-то сделать, — продолжал Хёнджин. — Но не успел. Он быстрым шагом подошёл, закрыл мне рот. Я дёргался, но он прижал меня к стене. Залез следом, схватил руки за спину. Шёпотом, у самого уха...

Хёнджин закрыл глаза.

— «Не дёргайся, а то будет больно. Сладкий, я слишком долго этого ждал». — Он открыл глаза, пустые, мёртвые. — Ну и дальше ты понял. Я никогда не забуду ту боль, что испытал в тот день.

— А твоя мать? — тихо спросил Чан.

— Не поверила, — Хёнджин горько усмехнулся. — Сказала, что я вру, что это мне приснилось, что отчим не мог такого сделать. Я просто закрылся в себе. Боялся его, Чан. Каждый раз, когда он заходил в комнату, я думал, что он снова... — Он не договорил.

— Хёнджин... — Чан протянул руку, но Хван отшатнулся.

— Не надо меня жалеть, — сказал он, закрывая лицо ладонями. — Пожалуйста.

Он сидел так несколько минут — тихо, неподвижно. Потом убрал руки и поднял голову. В глазах — стыд, такой глубокий, что его можно было утонуть.

— Ты, наверное, спросишь, при чём здесь Феликс, — сказал он. — Но рядом с ним я чувствую себя... своим отчимом. Я не могу это объяснить, Чан. В ту ночь, когда я закрыл ему рот — из-за его умоляющих криков — я вспомнил себя. Но очень поздно осознал, какую ошибку совершил. У меня были гнев, перемешанный с злостью... и я отыгрался на нём.

Он покачал головой.

— Почему всё так?

Чан обнял его — и Хёнджин не отстранился. Он уронил голову на плечо друга и заплакал — громко, навзрыд, сотрясаясь всем телом.

— Прости меня, Хёнджин, — тихо сказал Чан, гладя его по голове. — Я не знал. Когда ехал к тебе, хотел тебя избить, отругать... но теперь не знаю, что сказать. Конечно, после того, что случилось, тебе будет страшно. Но в этом твоей вины нет.

— Чан, я не могу... — прошептал Хёнджин.

— Дослушай меня, — перебил Чан. — А потом примешь решение.

Он отстранился, заглянул в заплаканные глаза друга.

— После вашей последней встречи, Хёнджин... Феликс был в положении. Он ждал ребёнка от тебя.

Хёнджин побледнел.

— Но он так испугался тебе сказать. Боялся, что ты не захочешь этого ребёнка. Решил в тайне от тебя его оставить... и сказал нам не говорить.

— Он... он боится меня, — выдохнул Хёнджин. — Но я...

— Да, Хёнджин, боится, — подтвердил Чан. — После вашего разговора его сбила машина. — Он сделал паузу. — Он потерял ребёнка, Хёнджин.

— Что? — Хван схватил друга за плечи, глаза его расширились. — Как он сейчас? Чан... будь я проклят! Я бы никогда не отказался от ребёнка! Он разве в чём-то виноват?!

— Поехали к нему, — тихо сказал Чан.

— Он не захочет меня видеть, — Хёнджин опустил руки. — Он не станет говорить со мной, Чан.

— Возможно. — Чан поднялся. — Но ты должен его увидеть. Хотя бы издалека.

Хёнджин поднялся следом — шатаясь, едва держась на ногах. Протрезветь он не мог. Но ехать — должен.

— Я сам во всём виноват, — прошептал он, глядя на свои дрожащие руки. — И мне теперь с этим жить.

— Не один ты, — сказал Чан и положил руку ему на плечо. — Поехали, друг.

Они вышли в коридор — и пошли туда, где ждал тот, кого Хёнджин боялся любить.

И где, возможно, начиналось их новое — после всего. Если, конечно, не было слишком поздно.