18 часть

Я не пошла. Трус. Подленькая, ничтожная трусиха. Всю субботу я металась по номеру, как зверь в клетке, давила в себе дикий, животный порыв — сорваться, прибежать в боксы, вытащить его оттуда, крикнуть «НЕТ!». Но ноги были ватными, а горло сжато тисками леденящего ужаса. Я боялась. Не за себя. За него. Этот страх был новым, всепоглощающим, иррациональным. Как будто если я увижу его перед стартом, что-то сломается в хрупкой реальности, и план не сработает. Как будто мой взгляд может стать для него дурным глазом.

Я смотрела трансляцию, зарывшись в одеяло, хотя на улице было пекло. Каждый круг был пыткой. Его красный болид летел стремительно, агрессивно, будто пытался убежать от судьбы. Я шептала: «Нет, нет, нет, не заходи на пит-стоп, пожалуйста...»

Он зашёл. Камера крупно показала его лицо в шлеме — сосредоточенное, отрешённое. Механики, как осы, облепили машину. Один из них, тот самый, чей голос был в записи, работал с передним правым колесом. Всё выглядело стандартно. Слишком стандартно.

Он выехал из пит-лейн. И на третьем круге после остановки, на выходе из Параболики, там, где скорость под 300, случилось то, чего я боялась больше всего. Резкий, неестественный вихляющий занос. Красный «Феррари» сорвало с траектории, он ударился о барьер боком, отскочил, перевернулся и замер колесами к небу в облаке пыли и обломков карбона.

В тишине моего номера раздался мой собственный вопль. Глухой, разорванный, нечеловеческий. Мир сузился до экрана, где к смятой машине бежали маршалы, извергая огнетушащую пену. Потом кадр с носилками. Его тело, обмякшее, в рваном комбинезоне, вынимали из обломков. Лица не было видно. Только повисшая рука.

Трансляцию переключили. Комментаторы говорили что-то взволнованное, про «ужасную аварию», про «стабильное состояние», но их слова долетали как через толстое стекло. Во мне что-то оборвалось. Истерика поднялась из самого нутра, черная, бездонная. Я билась головой о спинку кровати, рыдала так, что задыхалась, выла в подушку. Винила себя. Это я. Это из-за меня. Из-за нашего плана, из-за моего страха, из-за той чёртовой записи, которую я отправила. Я убила его. Я его убила.

Я выключила все телефоны, отшвырнула их, заткнула уши, но внутри продолжал звучать тот глухой удар о барьер. Час. Два. Время потеряло смысл. Я сидела на полу, прислонившись к стене, лицо было распухшим, горящим, глаза выжжены слезами, дыхание срывалось на всхлипах. Я была пустой оболочкой, наполненной только болью и виной.

И вдруг — стук в дверь. Твёрдый, настойчивый. Не как стучит служба. Не как Влад. Я не шевельнулась. Пусть ломают. Мне было всё равно.

Стук повторился. Сильнее.— Лика. Открой. Это я.

Голос. Его голос. Хриплый, сдавленный, но УЗНАВАЕМЫЙ.

Сердце в груди просто остановилось, а потом рванулось в бешеную, безумную скачку. Я поднялась, пошатываясь, подошла к двери, не веря своим ушам. Медленно, дрожащими пальцами, открыла.

На пороге стоял он.

Шарль. Живой. На ногах. Весь в грязи, в разводах пожарной пены, в бурых подтёках — то ли ржавчины, то ли крови. Комбинезон расстёгнут до пояса, под ним видна была рваная, грязная футболка. На лице — ссадины на скуле и лбу, губа распухла, один глаз припух. Он тяжело дышал, опираясь одной рукой о косяк, и смотрел на меня. Смотрел так, будто прошёл через ад и вернулся только для того, чтобы убедиться, что я здесь.

Я не могла издать ни звука. Просто уставилась на него, рот приоткрыт, слёзы снова побежали по щекам, но теперь это были слёзы немого, всесокрушающего облегчения.

— Ты... ты... — я прохрипела.— Не умер, — он закончил за меня, и в углу его рваной губы дрогнуло подобие улыбки. — Хотя было близко. — Он сделал шаг вперёд, и я инстинктивно отпрянула, пропуская его. Он вошёл, захлопнул дверь и прислонился к ней, будто силы его окончательно оставили.

Я не могла оторвать от него глаз. Каждая грязная царапина, каждое пятно казались мне самым прекрасным, самым живым зрелищем в мире.— Но... носилки... они тебя вынесли...— Спектакль, — он выдохнул, закрывая глаза. — Часть плана. Нужно было, чтобы все увидели жертву. Чтобы сочувствовали. Чтобы поверили. Настоящих травм нет. Шок, ушибы, — он махнул рукой в сторону своих ссадин. — А это... — он указал на бурые разводы на рукаве, — не моя кровь. Антикор. Из разорванных трубок.

Он говорил, а я всё ещё не могла прийти в себя. Истерика, не нашедшая выхода, клокотала где-то внутри, смешанная с дикой, безумной радостью.— Я думала... я думала, что... — голос снова сорвался на рыдание.— Я знал, что ты будешь думать, — он сказал тихо и вдруг оттолкнулся от двери. За два шага оказался передо мной. — Именно поэтому я пришёл. Сразу. Минуя всех врачей, прессу, отца. — Его голос дрогнул. — Я видел твою пустую ложу в медиацентре. И я... я испугался. Не за себя. За тебя. Подумал, что... что ты не выдержала и сбежала. Или с тобой что-то случилось.

Он поднял руку — грязную, в царапинах, — и очень медленно, будто боясь спугнуть, коснулся моей щеки, по которой текли слёзы. Его прикосновение было шершавым, реальным, живым.— Не плачь, — прошептал он. — Пожалуйста, не плачь. Я не могу этого видеть. Особенно из-за меня.

Этот жест, эти слова стали той последней каплей. Вся моя выдержка, весь цинизм, вся броня рассыпались в прах. Я разрыдалась снова, но теперь уже не в истерике, а в тихом, сокрушительном, беззвучном плаче, сотрясавшем всё тело. Я не смогла устоять и упала вперёд, уткнувшись лицом в его грязную, пропахшую дымом и бензином футболку. И я чувствовала, как он замирает на секунду, а потом его руки — осторожные, неуверенные — обнимают меня, прижимают к себе.

Мы стояли так посреди номера: он — избитый, грязный, победивший смерть; я — истерзанная, заплаканная, сломленная страхом. И в этом объятии не было ничего от игры, от расчёта, от войны. Была только нагота двух душ, дошедших до своего предела и нашедших точку опоры друг в друге.

— Я не пошла, — всхлипнула я в его грудь. — Я струсила. Я так боялась, что ты...— Молчи, — он прервал меня, и его губы коснулись моих волос. — Я тоже боялся. Не в машине. А сейчас. Идя сюда. Боялся, что ты... отвернёшься. Потому что я втянул тебя в этот кошмар. Потому что из-за меня ты плачешь.

Он отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо. Его пальцы вытирали мои слёзы, оставляя грязные полосы, но мне было всё равно.— Это был единственный способ, Лика. Чтобы его поймать. Запись твоя... она сработала. Её уже обсуждают. Его механика арестовали. Отец... он в панике. В первый раз за всю жизнь он в панике. Потому что улики — против него. И потому что его безупречный сын... оказался не таким уж безупречным. Он пожертвовал мной. А я выжил. И вышел из-под его контроля. Навсегда.

В его глазах, рядом с болью и усталостью, горел новый огонь. Огонь свободы, купленной страшной ценой.— Что теперь? — прошептала я.— Теперь, — он вздохнул, — начинается самое сложное. Война открыта. Но теперь... теперь у меня есть ты. И это... это меняет всё. Даже если ты всего лишь испугалась за единственного человечка, который казался тебе... маленьким.

Он произнёс это без иронии. С той самой уязвимостью, которую показывал только раз. И я поняла, что он прав. Он был для меня не принцем, не титаном, не врагом. Он был тем самым испуганным мальчиком с фотографии, который прошёл сквозь огонь и вышел ко мне — окровавленный, но живой. И в этот момент все границы — между журналисткой и гонщиком, между союзниками и врагами, между ложью и правдой — растворились. Остались только мы двое, стоящие среди руин наших прежних жизней, и странное, хрупкое, невероятное чувство, которое родилось не вопреки, а благодаря всему этому кошмару.

И я, не думая, поднялась на цыпочки и прижалась губами к его разбитой, окровавленной губе. Это был не поцелуй страсти. Это была печать. Клятва. И причастие. Общая боль, общий страх, общая кровь на руках — и неистребимая, дикая надежда на то, что всё это было не зря.