Глава 8

Ледяной дождь сек им лица, смешиваясь со слезами, слюной и всепоглощающим дрожом, который выворачивал тела изнутри. Феликс вырывался, но хватка Хёнджина была железной, будто в него вселилась нечеловеческая сила.

«Отпусти! — хрипел Феликс, его голос срывался на фальцет от отчаяния. — Зачем ты меня остановил? Почему не дал просто уйти? Тебе же будет спокойнее!»

Хёнджин молчал, лишь сильнее впивался пальцами в его мокрые плечи, прижимая к себе так, что кости трещали. Его собственное дыхание было тяжёлым, с хрипом, будто он пробежал не пару километров, а марафон.

«Почему?» — снова взвыл Феликс, и в этом вопле была вся его накопленная боль.

И тут Хёнджин сорвался. Не на крик, а на сдавленный, разбитый шёпот, который был слышен сквозь вой ветра. «Потому что ты дурак! Потому что я… я сам чёрт возьми не знаю почему!»

И он не отпустил его. Наоборот. Его руки обвили Феликса ещё теснее, не как врага, а как нечто хрупкое, почти утраченное. Это был не просто захват. Это было объятие. Жёсткое, неумелое, отчаянное. Он прижал его голову к своему плечу, скрывая его лицо от дождя и ветра, а своё уткнул в его мокрые рыжие волосы.

В этот момент на мосту замедлилась старая серая машина. Окно со стороны водителя опустилось, и из него высунулось встревоженное лицо Банчана.

«Хёнджин? Феликс? Что, блядь, здесь происходит?» — его голос был резким, но в нём слышалась настоящая тревога.

Хёнджин не сразу отреагировал. Он всё ещё держал Феликса, который теперь затих, безвольно обмякший в его руках, лишь прерывисто всхлипывая.

«Он… он замёрз», — сипло выдавил Хёнджин, отводя взгляд. Это была худшая отмазка в истории, но другой у него не было.

Банчан окинул взглядом картину: два промокших до нитки, дрожащих парня, один — босиком и в летней одежде, второй — в накинутой на голое тело куртке и не по сезону лёгких штанах. Лицо Феликса было искажено страданием, лицо Хёнджина — маской шока и усталости.

«Быстро садитесь в машину», — приказал Банчан, не задавая лишних вопросов. — Поедем ко мне. Тут до дома близко».

Хёнджин почти насильно впихнул Феликса на заднее сиденье, а сам сел рядом. В машине пахло кофе и сигаретами. Тепло, исходящее от печки, было болезненным, оно заставляло онемевшую кожу гореть.

Банчан молча повёз их в свою небольшую квартиру в соседнем районе. Никто не проронил ни слова. Феликс сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на проплывающие огни. Хёнджин сжал кулаки на коленях, чувствуя, как дрожь наконец-то начинает отпускать.

В квартире Банчан выдал им обоим по комплекту сухой одежды — просторные спортивные штаны и футболки. Феликс, как автомат, пошёл в ванную переодеваться. Хёнджин сделал это прямо в гостиной, скинув с себя мокрую, прилипшую к телу одежду. Его пальцы всё ещё дрожали, когда он натягивал чужую футболку.

Банчан налил им обоим по кружке горячего сладкого чая. Они сидели за кухонным столом в гробовой тишине, пока Феликс наконец не поднял на Хёнджина заплаканные глаза.

«Ты… ты не скажешь родителям?» — его голос был тихим, полным стыда.

Хёнджин взглянул на него. Впервые за долгие месяцы он смотрел на него не с ненавистью, а с чем-то сложным, что он и сам не мог расшифровать.

«Нет», — коротко бросил он. — «Не скажу».

Банчан, стоя у плиты, вздохнул. «Вам нужно остаться тут на ночь. Оба. В таком состоянии никуда не поедете».

Комната у Банчана была только одна. И кровать одна. Двуспальная, но всё же одна. Никто не стал это обсуждать. Слишком много было сказано и без слов за эту ночь.

Они легли. Спиной к спине. Между ними была пропасть в полметра, но она ощущалась как километр. Феликс лежал, прислушиваясь к дыханию Хёнджина. Оно было не таким ровным, как обычно. Сбивчивым. В комнате было темно, лишь полоска света из-под двери освещала контуры мебели.

И тут Хёнджин повернулся. Медленно. Неловко. Его рука в темноте нащупала руку Феликса и сжала её. Не как любовник. А как утопающий, который нащупывает опору. Его пальцы были холодными, но в их хватке была вся та невысказанная тревога и то странное, необъяснимое чувство, что заставило его выбежать в ночь.

Феликс замер. Его сердце заколотилось в груди. Он не посмел пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий, невозможный момент.

«Эта кровать слишком большая для двоих, — прошептал Хёнджин в темноту, и его голос прозвучал не как жалоба, а как констатация факта, в котором таилась бездна недосказанности. — И почему-то… почему-то эта пустота между нами сейчас режет сильнее, чем всё, что мы говорили друг другу до этого».

Он не отпустил его руку до самого утра.