Марлинка

Серый вагон, оттолкнувшись, точно лодка от берега, набирает ход. Марина выдыхает и прижимается горячим лбом к оконному стеклу в проходе. Она успела.

Теперь, изнутри вагона, не верится, что всего час назад она вылетела из квартиры с наспех собранным рюкзаком, на ходу застёгивая пуховик, и судорожно тыкала пальцами в экран вызова такси, пока лифт вёз её на первый этаж. Сумасшедшая гонка между цветных огней фонарей и фар, по раскисшему снегу, осталась позади. Поезд, плавно покачиваясь, увозит её прочь с негромким стуком колёс.

Поезд 112. «Прямо служба спасения», — думает Марина и отправляется на поиски своего купе. В уголках её губ прячется еле заметная улыбка.

Купе находится быстро. Марина рассеянно, даже не взглянув, кивает попутчику, опускает рюкзак на полку, сбрасывает осточертевший пуховик и садится у окна. Город плывёт за бортом: слепящие фонари, обледеневшие тротуары, летящие куда-то машины; мелькают освещённые окна электричек, разбегающихся в разные стороны. Город никогда не спит. Засыпанный снегом по самые козырьки подъездов, уставший от затянувшейся зимы, побитый морозами, он всё же не дремлет и добычу свою держит цепко.

В рюкзаке гудит телефон. Марина морщится и, не отворачиваясь от окна, шарит рукой на полке. Щелчок разблокировки — и в лицо Марине бьёт, кажется, целый сноп мёртвого электрического света. «Рина Леонидовна, отчёт...», «Рина Леонидовна, пришлите...» Щурясь, Марина отключает сперва уведомления из рабочих чатов, а затем и основную сим-карту: ту, номер которой есть, как иногда кажется, у всех на свете. Теперь до неё смогут достучаться лишь два человека.

В городе никто не зовёт её полным именем. Маринка, Марлинка, маленькая-малинка — настоящие имена остались там, куда, всё громче стуча копытами, спешит сейчас поезд. Заоконный город, отдаляясь, тает в дымке собственных труб, и Марина наконец отрывается от окна. Впереди долгая зимняя ночь и ещё целое утро пути, а при таком раскладе нет ничего лучше сна. Кое-как расстелив простыни, она снимает с верхней полки колючее шерстяное одеяло и заворачивается в него, точно в кокон. Утром кокон лопнет, и из него вылупится кто-то совсем другой. Марина закрывает глаза и засыпает мгновенно: бессонницу, в городе мучившую её несколько месяцев, как рукой сняло.

Просыпается она от толчка: поезд остановился слишком резко. В купе темно, будто все фонари снаружи погасли. Марина слышит, как собирается попутчик: осторожно, не поднимая шума, снимает с постели комплект белья, забрасывает рюкзак за спину, нахлобучивает шапку и, выходя, прикрывает за собой дверь. Шаги затихают в проходе, и поезд на мгновение превращается в отделение детской больницы, где она болела бронхитом, когда ей было десять. Тёмная палата с холодными стенами, Марина лежит в ней без сна, а за дверью — пустой коридор, тускло освещённый далёкой лампой. Хочется пить, но страшно даже пошевелиться: в коридоре дежурит строгая медсестра, чуткая до каждого шороха. Холодная темнота подползает всё ближе, и Марина хрипит едва слышно: само дыхание хриплое. Нужно только дождаться утра: к ней придут совсем рано, чтобы сделать укол, — а ночь всё тянется, тянется...

Рука Марины дёргается, вспыхивает дисплей фитнес-браслета. На часах 6:32. Поезд трогается. Она закрывает глаза.

Когда она просыпается во второй раз, снаружи уже светло. Яркое доброе солнце колотится в окна, и по полу купе скачут солнечные зайчики. Откинув одеяло, Марина выбирается из кокона. С каждым перестуком колёс в неё словно вливаются силы. За окном перемежаются поля и деревья, потемневший снег лежит тонким слоем.

На завтрак проводница приносит ей стакан крепкого чаю, и Марина закусывает его хлебом и сыром: что успела смести в рюкзак, выбегая из дома. На дне рюкзака валяются две карамельки, но их Марина не трогает: пригодятся ещё. Там же светится телефон. Закусив губу и морщась, она просматривает журнал пропущенных: три от Аси, десять от Глеба. Все Асины — утром. «Хорошо, что не стал тревожить её ночью», — думает Марина. Телефон тренькает сообщением от сестры.

«Ты жива?» — спрашивает Ася в своей обычной манере.

«Кажется, да», — отвечает Марина и снова убирает телефон.

На губах у неё крошки сыра и рассеянная улыбка. До станции остаются считанные часы. Марина смотрит в окно.

Поезд останавливается за пять минут до полудня, и Марина усмехается в ответ зазвучавшей в голове песне из «Карнавальной ночи». Она легко вскакивает с полки, будто никогда не болела у неё спина и ноги, накидывает пуховик на плечи и, подхватив рюкзак, покидает купе. Поезд стоит две минуты. Марина выбирается из него за одну и уже на платформе просовывает руки в рукава и поправляет волосы. Солнечный луч, запутавшись в ресницах, на мгновение ослепляет её, и Марина жмурится, как довольная кошка. Давно ей не было так тепло.

Поезд гудит, колёса бодро запевают свой марш, южный ветер дует ей в спину, лохматит волосы: светлые-светлые, как выгорели в приморском лагере после третьего класса, так и остались белее льна. Солнце отражается в них, и Марина стоит, сияющая, как факел, на пустой платформе, пока стрелки станционных часов не сходятся на двенадцати. Тогда она поводит плечами, точно расправляя их после сна, огибает табличку с надписью «Зелёный Дол» и сбегает вниз по сырым ступеням.

Кругом подтаявший снег.

Первые робкие ручьи торят себе дорогу под нависшей с обочины снежной коркой. Марина, остановившись, надавливает на неё носком сапога, и целый снежный ком, обрушившись в воду, растворяется в ней, будто сахар.

Путь лежит по течению ручьёв: за станцию, вдаль от города, к реке. Изредка проезжающие мимо машины поднимают невысокие брызги: на дороге снег растаял совсем. По разбитому, полустёртому тротуару Марина шагает, не попадая в колдобины, в нужных местах поворачивает не задумываясь.

Дом, который она ищет, прячется за разросшимся, отстроившимся соседским, смущённо выглядывает из-за берёзовых веток. В соседском дворе две девчушки — одна лет двенадцати, другая, на вид, шести — лепят из остатков снега последнего в этом году снеговика: шапки у обеих съехали набекрень, шарфы размотались, в выбившихся из-под них волосах — капли и солнце. Марина останавливается, находит в рюкзаке карамельки, протягивает девчонкам через забор. Младшая подбегает, едва завидев обёртку, старшая подходит с осторожностью, и Марина безошибочно узнаёт в ней соседскую Нюшку, хотя видела её всего раз, когда Нюшка только родилась: взгляд нисколько не изменился.

— Я Марина, соседка, — как можно дружелюбнее улыбается она.

Старшая кивает. Младшая берёт обе карамельки, одну протягивает сестре.

— Спасибо, — благодарит за обеих Нюшка.

— Да на здоровье, — выдыхает Марина не своим — маминым — голосом и идёт, уже не останавливаясь, но всё замедляя шаг, к дому, на ходу доставая ключи.

Дом стоит закрытым — лет десять? двенадцать. С тех пор как не стало мамы, а бабушку Марина перевезла в столицу. Удивительно, что за это время никому из местных не взбрело в голову разбить стёкла или ещё как-нибудь похулиганить. Наоборот, кажется, что забор недавно подновляли, да только кто? Некому же.

Замок, кажущийся ржавым, поддаётся легко, точно смазанный, дверь отворяется, мягко скрипнув, и ступившую на порог Марину обдаёт запахом сырости и уюта. Прихожая, знакомая, как повторяющийся сон: старый дедов тулуп на вешалке (бабушка носила его во дворе, а в Москву не повезла), этажерка с галошами — справа от двери, слева — тумбочка, пыльная вязаная салфетка, отключённый при переезде городской телефон. Марина ставит рюкзак, прислонив к тумбочке, рядом с дедовым тулупом вешает пуховик и проходит внутрь, не разуваясь: на полу лежат комья пыли. Когда она открыла дверь, ветер гонял их, как перекати-поле.

В кухне на столе — забытый выгоревший блокнот. Марина отрывает клетчатый лист и пишет забытым здесь же огрызком карандаша:

«Купить:

масла

спичек

сахару

хлеба и молока».

Рука дрожит с непривычки: она уже и не помнит, когда в последний раз вместо клавиатуры бралась за ручку. Отчёты, письма коллегам, сообщения общим друзьям (те, что не голосом), списки покупок, обрывки ненаписанных стихов — всё давно переведено в цифру. А то ещё — заваляется, потеряется, выпадет из кармана, унесёт ветром. Как её сейчас унесло. Первым попутным ветром.

Марина подхватывает рюкзак и выходит наружу в одном свитере. Ключ поворачивается в замке. В рюкзаке гудит телефон.

«Где ты?» — спрашивает Ася.

«Дома», — отвечает Марина.

Ближайший магазин — у оврага, по пути к станции. За десять — да что там, за все её тридцать лет — его так и не забросали землёй, хотя вроде пытались. На расчищенной площадке вместо прежнего грязно-белого павильона размером с комнату — сверкающая свежевымытыми окнами «Пятёрочка». Серо-зелёный пластик выглядит слишком московским.

Внутри светло, как в операционной. Марина машинально берёт корзинку, складывает в неё молоко, масло, хлеб, сахар — по списку. Проходя мимо кондитерского отдела, берёт ещё пряники. Спички спросит на кассе.

Кассирша выглядит смутно знакомой, и на Марину, пробивая товар, смотрит тоже с узнаванием. Первой догадывается Марина:

— Ольга Викторовна?

— Ясинских что ль? Маринка! Надолго? Зачем в наши края?

— Дом проведать. Как ваши?

Ольга выпрямляется, щёки вспыхивают горделивым румянцем.

— Нюшка — отличница, шестой класс заканчивать будет. Валерка — это младшая — ещё в сад ходит. Хотели в сентябре в школу отдать, да куда там — у ней одни игры на уме, букварь прячет.

— Я им конфет дала, — улыбается Марина. — Пусть не пугаются.

— Ладно. Спасибо. Ты надолго?

Она пожимает плечами.

— Есть спички?

Дома Марина кладёт масло и молоко в только что подключённый холодильник, хлеб в хлебницу, сахар — рядом с коробочкой чая: его здесь такие запасы, что и за год не выпьешь. Промытый чайник шипит на плите, сверкает начищенным боком. Каких-то пять минут. Марина бродит по комнатам, гладит ковёр на стене в спальне — забытый, ненужный — нет, нужный, очень нужный, с ним теплее и тише, — выглядывает в запылённые окна. С кухни доносится свист.

Время течёт размеренно, минута за минутой — каплет, как мёд. Чай в термосе, термос в рюкзаке. В кухонном шкафу находится мешочек с сушёными ягодами — малина. Их тоже — в чай.

Марина влезает в дедов тулуп, калоши надевает на сапоги. Рюкзак на плечи — и в лес, как это было у них заведено, как всегда было — много раньше, чем отпуск в Альпах и Новый год в пабе.

Лес пахнет весной.

Калоши тонут в мягкой земле. Тут и там из-под сошедшего снега желтеют примулы и мать-и-мачеха — капли света, щедро окропившие лес. Тулуп Марина не застегнула, и полы его покачиваются на ветру, гуляющем среди чёрных ветвей, мокрых от стаявшего снега, обсыпанных почками. Впереди — голубая вода.

Увязая в земле, Марина подкрадывается к тому, что прежде было в её голове лесным озером. Озером и осталось, пускай по размерам оно не больше московской дворовой лужи. Марина устраивается на кочке и смотрит на воду: тонкое зеркало, голубая глазурь, край облака в ней — точно дым от свечи. Как на торте в её день рождения.

День рождения.

От запахов леса, от чистого воздуха — такого прозрачного, что видно как будто дальше, — у неё кружится голова, но сколько лет ей так легко не дышалось? Марина уже не пытается вспомнить. В рюкзаке гудит телефон.

«Когда вернёшься?» — Ася правильно поняла, что значит её «дома».

Сообщений от Глеба не меньше тысячи, но их Марина не открывает: она и так знает, что там.

— Где ты?

— Что случилось?

— Когда вернёшься?

— Марина, вернись!

— Хочешь, я приеду?

Марина пожимает плечами, поднимается с кочки, кладёт на неё телефон. Хочешь приехать — так приезжай, чего спрашивать. А иначе — зачем всё?

Дедов тулуп обнимает её за плечи — острые, почти птичьи. Марина достаёт термос, делает глоток чаю. От земли, от мокрых веток, от горлышка термоса, — отовсюду, насколько хватает глаз, тянет паром. Марина идёт дальше в лес, не оглядываясь.

Вернётся? Нет.

Она не вернётся.