Бессонница || И. Хашибира

    Ты выходишь наружу и в энгаву, и хотя твои шаги тихие, уши Иноске настороже, чувства воспламеняются, когда он замечает твое присутствие поблизости. Мир неподвижен и потускнел, и ты сияешь, как маяк посреди всего этого.

Это всегда самый разочаровывающий, но самый прекрасный момент. Где его душа жива и кипит, и в то же время убаюканная одним лишь видом твоего профиля. Он болезненно ощущает тебя, твои зевоты, сонный наклон век, спутанность твоих волос, взлохмаченных одеялом на твоих плечах. Твои глаза поднимаются, встречаются с его, и Иноске думает, что никакая другая пара глаз не может запечатлеть великолепие ночного неба в его глубинах.

— Привет, — ты садишься рядом с ним, — что ты делаешь на улице? Не можешь уснуть?

Он ощетинивается.— Конечно могу! Я просто решил не делать этого!

Ты мычишь, почти снисходительное право, скромно вычеркнутое и растянутое с целью насмешки. Это действует ему на нервы — он бы заснул, если бы захотел. Конечно, заснул бы. Тот факт, что сон не манит его сегодня ночью, не имеет к этому никакого отношения. Пойманный своей прихотью, он сует тебе в руки пачку орехов, которые собрал, и наблюдает, как ты светлеешь, как будто солнце решило встать пораньше.

— О, — говоришь ты. Проблеск света остается в ловушке в твоих глазах. Иноске не может отвести взгляд, — орехи? Для меня?

Он фыркает и скрещивает руки на груди. Ночной ветерок влажный и теплый, становится холоднее там, где он касается пота на его коже. Холод на него не действует — не действует, не может, но все же он обнаруживает, что смещается ближе к тебе. Это не для тепла. С чего бы это, когда он сам вдоволь нагрелся?

Верно. Он делает это для тебя. В конце концов, его самый верный последователь не может заболеть. Но потом ты улыбаешься и наматываешь одеяло ему на плечи, и все мысли улетучиваются, кроме внезапного стука его сердца и общего тепла, проникающего глубоко в его кости.

Ты раскалываешь орех и кладешь его в рот. Хрустящий звук эхом отдается в глубоких сумерках.

— Хороший, — удивляешься ты, и в твоих словах витает какой-то детский огонек изумления, — я никогда раньше не ела ничего подобного. Спасибо, Иноске.

Он бормочет себе под нос что-то неразборчивое и позволяет этому быть достаточным в качестве ответа, чтобы ты не копнула глубже и не обнаружила пятно жара на его щеках. Он благодарен за прикрытие своей маски, иначе давно бы страдал от стыдливого поддразнивания и смеха. Он выхватывает у тебя из рук орех и раскалывает его зубами; громкий треск отвлекает от его потных ладоней и нечеткого ощущения в груди.

— Иноске, — ты говоришь внезапно, нарушая хрупкий баланс тишины и спокойствия. Иноске обращает внимание, но оно растворяется в тумане, когда он обнаруживает, что ты уже смотришь прямо на него, — знаешь, твои волосы цвета озера, когда наступает ночь.

Он моргает.

Ты хихикаешь.— Ничего такого. Я только сейчас подумала об этом. Я счастлива, когда вижу вещи, которые заставляют меня думать о тебе.

— Хм?

Ты вздыхаешь и прислоняешься к нему, положив голову ему на плечо.— Это просто было в моих мыслях. Есть такая история о лисе, которая попросила принца приручить ее…

— Невозможно! — прерывает он. Ты наклоняешь голову, чтобы посмотреть на него, — лисы не просят людей приручить их!

Ты смеешься.— У этой истории есть причина, Иноске.

Он ничего не говорит на это, не тогда, когда слова никогда не были его специальностью: почему-то у него возникает ощущение, что этот момент драгоценен и хрупок, и будет длиться вечно, пока его не испортят. Ты отступаешь к нему, как приливы к луне, и неохотно — и нетерпеливо — Иноске приветствует тебя обратно в свои объятия.

— Принц идет приручать лису, и они становятся очень, очень близки, — продолжаешь ты, — лиса, которая когда-то ненавидела пшеничные поля, полюбила их за их цвет, потому что они имели тот же золотой оттенок, что и волосы принца.

Это глупо, но он этого не говорит. Иноске ловит каждое твое слово, и хотя в твоей речи нет ничего музыкального, она служит колыбельной, которая заставляет его закрыть глаза. Твой голос манит дневную усталость потянуть за его усталые конечности, и хотя он пытается бодрствовать — не может заснуть раньше тебя, абсолютно нет.

— Когда принцу пора было уходить, лиса очень загрустила. Но хотя расставание было неизбежным и болезненным, лиса сказал, что все того стоит, потому что теперь у нее есть золотые пшеничные поля, которые будут напоминать о принце, — ты улыбаешься луне, прежде чем вздрогнуть от внезапного груза на своей голове. Взглянув вверх, Иноске крепко спит, и его лицо кажется самым расслабленным из всех, что ты когда-либо видела. Ты улыбаешься и смеешься.

— Ты даже не слышал остальной части истории.

Осторожно ты выпутываешься из его рук и позволяешь ему положить голову тебе на бедра. Он немного ворчит, разбуженный внезапным сдвигом, но ты успокаивающе кладешь ему руку на плечо, и он замирает, прижимаясь к тебе носом, словно изголодавшись по контакту. Ты снимаешь с его головы маску кабана, чтобы ему было как можно удобнее.

Энгава грубая и неудобная; ты снимаешь с плеч одеяло и накидываешь его на фигуру, наклоняясь, чтобы поцеловать его в лоб.

— Как принц особенный и уникальный для лисы, так и ты особенный и уникальный для меня, — говоришь ты ему. Он не слышит, но ты все равно улыбаешься и ждешь, пока взойдет солнце, чтобы дать новый рассвет, запутавшись пальцами в темных локонах Иноске, пока ты расчесываешь его волосы.____________________________________От Автора:Чет захотелось больше работ с Санеми...