Le Conte №20

Ночной крик. Учащенное сердцебиение. Обеспокоенность служанки. Голос, разносящийся сквозь шум в голове из собственных мыслей и стучащего сердца. Эйлин заторможено поворачивается к Вите, просит принести вина, а сама садится на софу, укрываясь одеялом. В последнее время слишком холодно в замке, и растопленный камин не помогает. Сирене редко снятся кошмары, но в последней месяц их стало слишком много, отчего в те редкие дни, когда Морская ведьма приглашает на занятие, Эйлин не плывет, а пытается проснуться, чтобы потом вновь уснуть и просто отдохнуть от кошмаров. Посмеяться бы истеричным смехом, но Эйлин не помнит эти кошмары. С уверенностью может сказать: сны не связаны с Леонардо. Он сам или его образ не фигурирует от слова «совсем». Помнит только леденящий душу холод, страх, которые у нее были в первые дни на суше. В этот же раз страх не за себя, а за кого-то другого.

Вита приносит вино, и сирена медленно его пьет, успокаиваясь. Она и представить не могла, что до первого глотка ее трясло, и дышала через раз. За месяц многое успело измениться. Эйлин реже пила вино, но в моменты слабости, кошмаров, ночей с Леонардо, ей нужен был бокал вина. Сейчас у нее дни стали более свободными, назначенные дисциплины закончились — она освоила их. А большую часть дня тренировалась в стрельбе из лука, которая Эйлин нравилась и в коем были некоторые успехи. Хотя, как говорил граф Сокаль, до выхода на поле боя еще рано.

Сирена допивает первый бокал и наливает второй, поворачивая голову к окну, где светлеть не начинает, хотя раньше уже вовсю светили первые лучи солнца. Вита покорно сидит у двери, наблюдая за королевой и ожидая, что та что-нибудь скажет или сделает. Но сирена ничего не делает. Просто пьет вино и снова смотрит в потухший камин. Эйлин еще плотнее заворачивается в одеяло, ощущая сонливость. Она не хочет засыпать. Ей страшно. Поэтому погружается в свои мысли и воспоминания. Знала, что Анна Фрей уехала в свое поместье уже как несколько месяцев. По одним слухам, ее отослал король, по другим — та сама уехала, чтобы не мешать королю с королевой. Но Эйлин было все равно на причины ее отъезда. Ей даже нравилось отсутствие Анны, и даже Леонардо был занят работой и приходил редко. Только вот пару дней назад графиня Фрей вернулась немного уставшая, и придворные дамы сразу начали плести слухи. Эйлин разговаривала с ними, когда те приглашали на прогулку или на музицирование. Она слушала их сплетни, но никак не поддерживала их и не опровергала.

Анна в самый первый день с приезда приказала доставить вещи в свои покои и отправилась к королю. По слухам, она пробыла там долго, пока Леонардо не вышел с задумчивым лицом, а следом графиня, поджимающая губы. Эйлин не видела их в тот день. У нее были занятия по стрельбе из лука. За королем и фавориткой наблюдали придворные, специально ожидавшие их появления. Только на следующий день Эйлин столкнулась с Анной, прогуливаясь по саду вечером. Она что-то странное почувствовала, но не смогла понять. Казалось, будто рядом где-то находится кто-то еще, но Эйлин не могла понять. В этот день небо заволокли сильные тучи, цветы уже давно перестали цвести, и только их листья даровали какие-то краски саду. Она шла с Селестой, которая рассказывала о письмах Себастьяна, зачитывала его стихи о луне и звездах, о розах и солнце, освещающие его путь. Сирене они тогда тоже понравились. Стихи напомнили о доме, песнях, поющихся на праздниках, и о песнях кумар-энайд, исполняемых в день своего совершеннолетия. А Эйлин ведь так и не закончила обряд. И Леонардо об этом не знает.

Графиня Фрей стояла в привычном для нее месте — в беседке, словно и ждала Эйлин, а сирена и не хотела уходить. Она хотела увидеть Анну, ведь в душе постоянно что-то щелкает, отчего хочется смотреть на Анну и быть рядом. Несмотря даже на то, что графиня Фрей — фаворитка Леонардо. Сирена продолжает в ней чувствовать что-то родное, но одновременно отталкивающее, что-то теплое, раз сердце пропускает удар, но при этом что-то болезненное, отчего это же сердце через секунду начинает болеть. Эйлин не может объяснить эти чувства, не может ими поделиться, но лелеет их в ночной темноте. И именно в тот день, когда Анна решила с ней заговорить, сирена почувствовала заодно что-то напоминающее тоску, заставляющее щипать глаза. Невольно промелькнула мысль: за время отсутствия Анны в замке, Эйлин ни разу не вспомнила о ней. Если, конечно, о ней не заходила речь.

— Давно не виделись, — улыбнулась графиня Фрей в тот день, когда холодный ветер подул и растрепал и так распущенные волосы девушки. Эйлин невольно засмотрелась на них, что несколько секунд не могла ничего произнести. В чужом голосе, как сирене показалось, не было надменности или издевки, была только легкая грусть, словно хотела произнести эти слова так давно. — Вы, Ваше Величество, еще не беременны?

— Нет, — смущенно улыбнулась Эйлин, поддавшись на слабину в сердце. — Как вы поживали? Вас долго не было.

— Хорошо, у меня были дела в поместье.

— Вы с ними разобрались?

— Конечно, но в будущем предстоит еще работа, — какая-то тень заскользила по лицу Анны, но Эйлин подумала на тяжелое облако, застилавшее небо. У сирены не находится нужных слов. Не знает, что сказать. Непривычно слышать от графини вежливость и учтивость, отчего непонятно, как вообще реагировать. Анна первой находит, как прервать неловкую тишину: — Зима в этом году обещает быть ранней. Снег уже следует ожидать в следующем месяце. Неудивительно будет, если он пойдет на праздник мертвых.

— Праздник мертвых? — нахмурилась сирена. Слишком уж похоже на их Самайн[1].

— Да. Раньше его называли Самайном. В Королевствах Менсис и Делиджентиа его празднуют по старым традициям все шесть дней, но у нас он остался, как вечер, когда можно надеть маски на лица и поесть вкусной еды перед приходом зимы.

— Спасибо, что просветили. Буду ждать, — Эйлин улыбнулась, приседая в неглубоком реверансе, и не видит, как в глазах графини проскальзывает что-то иное, непривычное для учтивой, великодушной и веселой фаворитки короля. Это изменение замечает Селеста, все это время стоящая рядом с ними и наблюдающая за разговором. Позже герцогиня Рубио поделилась этим, но Эйлин не придала этому значению. Она не хочет думать о личных чувствах графини. В своих-то трудно разобраться.

***

— Удивительно, — сухо подмечает Морская ведьма после того, как Эйлин заморозила падающие капли воды и придала каплям форму маленьких кинжалов. Женщина поднимает одну и протыкает кожу, и капля крови начинает стекать по руке. Она цокает языком, словно ей все равно на кровь и на царапину. — Не помню, чтобы была сирена, которая могла так искусно обращаться со льдом. Молодец.

— Можно спросить, как все-таки динайсайдьён-а-хид стали королевами? — говорит сирена, наблюдая, как Морская ведьма поджимает губы.

— Я сказала королям, что они полноправные наследницы трона кланов. Некоторые возмущались, но согласились с моим решением, — отвечает она грубо, не вдаваясь в детали.

— Я смогу когда-нибудь вернуть память? — спрашивает Эйлин то, что хотела узнать и чего страшилась. Она все еще не знает, из-за чего у нее появились силы, и думает: сейчас самое время узнать.

Она ожидает быстрого ответа как обычно всегда отвечает Морская ведьма. Но ведьма молчит, смотрит на нее в упор с прищуренными глазами, словно что-то обдумывает, вспоминает детали, которые не должна знать сирена. Эйлин не отводит глаз, ждет, внутри все трепещет от нетерпения, но она не отступает — показывает, что примет правду, какой бы она ни была.

— Вернешь. Только от того, от кого не ожидаешь, — наконец свистяще отвечает Морская ведьма и сразу же возвращается к своим зельям, поворачиваясь спиной.

— Почему? — от удивления Эйлин принимает облик человека, хочет подойти ближе, но останавливается. Поняла за это время, что Морская ведьма не любит, когда подходят со спины.

— Твоих воспоминаний уже нет. Я их забрала и стерла из твоей памяти. Но хранить же их негде, поэтому и их самих нет, — обернувшись, проговаривает ведьма и вновь недовольно поджимает губы: — Меня больше не спрашивай, я не скажу больше. Скоро наши занятия закончатся, будь готова.

Морская ведьма взмахивает рукой, как делает это всегда, и Эйлин растворяется в сновидении и просыпается в своей постели. Рядом никого нет, Вита дремлет у двери. Сирена поднимается, укутывается одеялом и садится на софу, думая обо всех занятиях с ведьмой, которая последние месяцы ее тренировала, смотрела, каков предел ее магии, но рассказывала что-то очень редко. Пока Эйлин сама не спросит. Но и она спрашивала редко — лишняя информация ей не нужна. Только с каждым днем, с каждым кошмаром ей кажется, что упускает что-то важное. Думала, ответ Морской ведьмы хоть как-то уменьшит ее непонимание. Но нет. Не помогло. Сирена не понимает, как кто-то ей неизвестный сможет рассказать или показать потерянные воспоминаний, как сможет найти такого человека или подводного жителя. От неизвестности не знает, как быть.

Сидя перед потухшим камином, думает, что надо бы навестить вдовствующую королеву. Как-никак только она может навещать Сейлан, которая всех остальных выгоняет. Правда, и ее выгоняла сперва. В первые дни после отъезда Селестины Эйлин пыталась заходить к Сейлан, но вдовствующая королева выгоняла ее, бросала подушки, бумагу, вазы. С течением нескольких дней Сейлан успокоилась и стала впускать Эйлин, разрешала сидеть с собой, но не отвечала и не разговаривала. Сирена не сдавалась, упорно приходила каждый день и пыталась развлекать вдовствующую королеву, заполнять давящую пустоту в королевских покоях. Только недавно Сейлан начала приходить в себя, возвращаться в привычную жизнь и начала говорить с Эйлин и выходить из покоев.

Вначале для Эйлин это было самым обычным приказом от короля, но потом сирена неожиданно для себя поняла еще одну истину в дополнение к уже известным: жизнь среди людей настолько сложна, что рано или поздно люди ломаются. Вот и вдовствующая королева сломалась, не выдержала тяжесть обстоятельств, проблем и забот. Только Сейлан не смогла вернуться к прежней жизни, к тем обстоятельствам и проблемам. Эйлин тогда поняла: не все могут подняться и наладить себя и свою жизнь. Для нее эта истина была настолько шокирующей, что думала о ней несколько дней, с ней ходила к вдовствующей королеве и только потом смогла принять.

А потом Эйлин неожиданно подумала: а сломалась ли она тогда в день свадьбы? Или это было еще раньше? И смогла ли она восстать из пучины сломанной реальности и вновь начать жить? Эйлин не знает ответ. У нее чувство, будто живет по привычке, словно плывет по течению, и ей все равно, что будет за следующим поворотом. Она может быть уверена только в том, что жива и не носит в себе ребенка Леонардо. Потому что недавно Морская ведьма проговорилась, что динайсайдьён-а-хид могут чувствовать плод во чреве.

Кажется, она уснула, потому что просыпается от зова. Над ней стоит Оливия, оповещающая, что ее зовет король в зал совещаний. Эйлин с ее помощью поднимается и собирается. Выходит из покоев, проглатывая вино, выпитое залпом. Немного шатаясь, она идет по замку, пытаясь окончательно проснуться, улыбается и приветствует знакомых придворных и останавливается у дверей зала совещаний. Выдыхает. Стучится, ей открывают двери, и Эйлин входит в темное помещение, освещаемое свечами. Ее взгляд сразу устремляется в сторону заваленного стола, за которым стоит Леонардо, просматривающий какие-то бумаги в руках. Эйлин приветствует его, а тот только взмахивает рукой, подзывая ее. Сирена осторожно и неуверенно приближается, замечая разложенную на столе карту их региона с отмеченными точками из деревянных солдатиков, вышек с флагами.

— Что думаешь об этом? — спрашивает Леонардо, кивая на карту.

— Я... я не знаю, — поднимает на него недоумевающий взгляд Эйлин. — Что я должна увидеть?

— Это карта региона.

— Вижу.

Эйлин смотрит на непроницательный профиль Леонардо, видит, как он медленно поворачивает голову. Ожидает увидеть там надменность и презрение, но их нет. Только хмурый и задумчивый взгляд. Сирена не может отвести взгляда, продолжает смотреть в глаза Леонардо, отчего невольно замечает складки и тени. Она хочет остановиться, вернуться к карте региона, но не может. Перед глазами, как сон, проносятся все ночи, проведенные с ним, отмечая отличие каждой друг от друга. Последние были не такими жестокими, словно Леонардо не хотел причинить ей вреда, пытался показать, что он не деспот. Осознание настолько прошибает ее тело и разум, и Эйлин отшатывается в оцепенении, но Леонардо успевает удержать ее за руку, не давая упасть. Она боится посмотреть на него, не может заставить себя поднять глаза. Ожидает, что Леонардо что-то скажет или спросит, но вместо этого он спокойно отпускает руку и отходит, возвращаясь к документам и карте.

— На ней ты видишь расположенную армию Королевства. Другими фишками показаны дороги, где проходят торговые и транспортные пути, — Леонардо показывает сначала на деревянных солдат, а потом на деревянные вышки с флагами. Эйлин рассматривает карту, словно больше никогда ее не увидит, запоминает расположение относительно друг другу.

— Зачем ты мне показываешь все это? — не может удержаться от вопроса.

— В будущем может произойти всякое, — не отрываясь от карты, отвечает Леонардо. — В Королевстве действуют еще несколько замков. В основном, они принадлежат знати, но есть несколько, которые неофициально принадлежат мне.

— Это как?

— Официально они — собственность знати, но эти люди подчиняются непосредственно мне, — Леонардо поворачивает голову к Эйлин, смотрит на ее удивленно-непонимающее выражение лица, и также невозмутимо продолжает объяснять: — Запомни их расположение, — он пальцем указывает на места на карте. — Дир-Дифайс[2], что на севере, принадлежит Анне Фрей. Не советую ехать туда, но в крайнем случае туда добраться проще и быстрее всего.

— В каком случае?

— Что ты знаешь о Соглашении? — резко переводит тему Леонардо, беря какие-то документы и оставляя Эйлин в еще большем недоумении.

— Не так много.

— Ты его так и не прочитала?

— Нет.

Ожидала увидеть никакой реакции, но вновь просчиталась. Леонардо со свитком приближается к ней в ярости, что сирене приходится отступить на шаг. Но король не замечает этого. Он тяжело дышит, прикрывает глаза, пытается успокоиться и медленно говорит:

— Ты — принцесса своего клана! Ты — наследная принцесса клана! Но ни разу не видела текста самого важного документа для своего народа?! Даже после того, как я тебе о нем рассказал? — Эйлин не знает, что ответить. Ее спутанные мысли пытаются хоть как-то выстроиться в ряд, но не получается. Уже собирается ответить, как ее перебивают: — Читай.

Перед ней помятый свиток, состоящий из нескольких пунктов, совсем небольшой и подписанный уже покойными королями.

«Статья 1.

Соглашение предполагает, что Король людей обеспечивает защиту морскому королю и его нации от вмешательства королей людей с других территорий. Человеческому королю следует сохранять тайну о подводных жителей от других государств ценой собственной жизни.

Статья 2.

Тому человеку, который является кумар-энайд подводного жителя, следует также сохранять тайну о подводном мире от подданных другого государства ценой собственной жизни. Они могут сказать любую ложь, какая будет уместна, чтобы защитить подводных жителей, и это их долг перед Морским королем.

Статья 3.

Это соглашение предполагает, что обе нации: и нация людей, и нация подводных жителей, не имеют права вмешиваться в жизнь друг друга.

Пункт 1. Подводные жители могут быть среди людей один раз в год: в день своего рождения.

Пункт 2. Люди могут посещать море, но только в период теплого времени года. Но они не имеют права заплывать туда, где у них не будет способности продержаться в воде. В противном случае Морской король заберет их по своему желанию.

Статья 4.

Морской король может запретить подводным жителям подниматься на поверхность в случае нарушения статьи или статей этого Соглашения. Кроме того, Морской король может расторгнуть это Соглашение в другом похожем случае.

Статья 5.

Оба короля: и Король людей, и Морской король, принимают Нулевую зону, где и морские жители, и люди имеют право общаться друг с другом безо всякого запрета. Эта Нулевая зона является берегом Аэквор.

Статья 6.

Только королевская семья этой земли имеет право знать о подводных жителей.

Статья 7.

Действующее Соглашение заключается на неопределенный срок. Только статья 4 сей грамоты может расторгнуть Соглашение. Люди не несут ответственности за нарушение правил морских подданных. В соответствии со статьей 3 сей грамоты нарушение правил не освобождает от ответственности. Кроме того, Соглашение продолжает свое действие в случае самоубийства морских поданных на берегу Аэквора, на Нулевой зоне, в районе обряда кумар-энайд.

Статья 8.

Те подводные жители, у которых кумар-энайд является человеком и которые прожили с людьми какое-то время и захотели вернуться в море, могут это сделать. Только им запрещено возвращаться в свой клан, если к суше, где они жили, прилегает море другого клана».

— Это какой-то бред! — Эйлин откладывает свиток. — Здесь пункты противоречат друг другу, и положения не соблюдаются!

— Интересно, ваши короли давно перечитывали Соглашение, раз даже такая маленькая русалочка понимает все ошибки? — Леонардо опирается о стол и усмехается, но без злобы, раз в уголках глаз начинают плясать озорные огоньки. — Но на удивление только восьмая статья так яро соблюдается. Не знаешь, почему так?

Сирена еще раз прочитывает восьмую статью, вспоминает все знания о подводном мире, о запрете подводном жителям возвращаться в море от кумар-энайд через воды другого клана, но не может ничего вспомнить или найти. Словно таких случаев никогда и не было. Словно система родственных душ настолько идеальна, что в ней нет изъянов. Но Эйлин поняла за время, проведенное с людьми — все так гладко, и идеально быть не может. Она в этом не сомневается. Но к чему тогда эта восьмая статья? Сирена за своими мыслями пропускает момент, когда в зал совещания вламывается запыхавшийся Джон с донесением, что Леонардо не по-королевски чертыхается и разворачивает к себе Эйлин.

— Послушай, ты можешь продолжать меня ненавидеть, злиться и бранить, сколько угодно. Но сейчас прошу, не сопротивляйся и подыграй мне, — король умоляюще смотрит на сирену, параллельно снимая аби и кидая его на стол, закрывая карту, взъерошивает волосы и расстегивает верхнее платье Эйлин.

— Что ты...

Она не успевает договорить, как Леонардо приподнимает ее и усаживает на стол, опуская с плеч верхнее платье, а ее саму практически укладывая на стол. Эйлин уже хочет начать возмущаться и вырываться, но слышит за дверями запинающийся голос Джона и чей-то властный. А потом король накрывает ее губы своими, прижимая к себе одной рукой, а второй водит по оголенному плечу и шее. Фишки и солдатики впиваются в кожу даже сквозь многослойную одежду, но сирена пытается не обращать на них внимания и подыгрывать королю, который впервые за столько месяцев осторожен и чувственен, что мысли еще больше путаются, и Эйлин начинает теряться в происходящем, не понимает, какой на самом деле Леонардо и его игра. Сейчас, находясь в его объятиях и таких мягких губах, ласкающих шею, она подыгрывает ему, подставляясь под ласки, что, когда Леонардо отстраняется и что-то кому-то говорит за спину, не слышит и не обращает внимания. Сама тянется к нему, поворачивая к себе голову, различая только:

— Оставьте нас.

Леонардо продолжает целовать ее губы, касаться оголенных участков кожи на плечах, обнимать хрупкое тело, которое за столько месяцев само тянется и требует ласки. Но он не может поддаться. Не таким способом. Не при таких обстоятельствах. Король мягко отстраняется, смотря на раскрасневшуюся Эйлин, полулежащую на разложенной карте региона, прикрываемой одеждой. До Эйлин начинает доходить реальность, она поднимается и неловко опускает взгляд. Король помогает ей поправить одежду, прическу, невольно чуть дольше положенного задерживая пальцы и глаза на ее шее.

— Спасибо, — тихо говорит Леонардо.

— Кто это был?

— Неважно, — видит нервозность Эйлин и дополняет невпопад: — Ночью я не приду. У меня дела.

Эйлин кивает и идет на выход, но слышит вслед: «Явите милость к королю. За сына моего вступитесь. Поймёте, если согласитесь, Что мною сделано для вас»[3].

***

— Почему вы только что сказали, что в лесу безопаснее, чем в городе? — удивляется сирена, попивая привезенный гранатус из Аурума и смотря на вдовствующую королеву, задумчиво смотрящую на витражные закрытые окна. — Я слышала, что в лесу живут разбойники и преступники, которые образовывают союзы и устраивают грабежи на дорогах.

— Потому что в лесах люди сами устанавливают правила для себя и окружающих. И найти кого-то в лесу практически невозможно, — безучастно отвечает Сейлан. — Я устала.

Эйлин прощается с понимающей улыбкой. Она уходит из покоев вдовствующей королевы, намереваясь пройтись по саду. Совсем недавно прошел дождь, и ей хочется насладиться уединенной и спокойной атмосферой. Придворных, посещающих сад, становится с каждым днем все меньше и меньше. Каждый предпочитает уединяться у горящих каминов с вином. Эйлин, несмотря на холод, все равно идет в сад каждый день. Даже если до этого провела весь день в обучении стрельбе из лука. Ей нужен не сам факт свежего воздуха, а та свобода, одиночество и атмосфера, которые присутствуют в саду. И сирене неважно даже то, что тренировочная одежда немного теплее, чем привычная для двора. Или Эйлин только так кажется.

Несколько дней прошло с того инцидента в зале совещаний, она так и не может понять, как объяснить свои чувства, захватившие ее. Они никак не поддаются разумному объяснению, как бы долго Эйлин не думала. И дело не в том, что ее отношение к Леонардо изменилось, и в ее сердце начало зарождаться что-то, называющееся людьми «любовью». Эйлин сомневается, что это она. Ведь даже к той же Анне Фрей у нее чувств больше, чем к королю. То помутнение, если его можно так назвать, было разовым, исключительно в тот самый момент. Эйлин уверена. Леонардо приходил прошлой ночью, и того самого «помутнения» не было от слова «совсем». Она чувствовала ровно ничего, ей было все равно на происходящее, а в ее мыслях были все уроки Морской ведьмы, все незначительные детали о происхождении сирен и все навыки, которые она освоила. Эйлин думала, может ли использовать ее магию для заморозки плоти или крови, текущая внутри людей. Может, таким способом ей удастся вернуться в море. Но для этого стоит преграда в виде Соглашения, по которому ей запрещено возвращаться в Гласиалис через воду Лингума. Вернуться в море-то может, но навсегда останется в центральном клане и не сможет никак повлиять на судьбу своего клана. Хотя, когда-то ей показалось, что мирная жизнь в Лингуме куда проще, чем такая жизнь среди людей или в своем клане, об управлении которого знает ровно ничего.

***

Ожидание того не стоило. Она ожидала совершенно другого.

Сейчас, находясь в полубреде и имея перманентные вспышки воспоминаний последних недель, пролетевшие в мгновение око, ей хочется стереть их из памяти, как сделала Морская ведьма с ее воспоминаниями шесть лет назад. Сирена просыпается, видит темный потолок из досок, движущийся свет от свеч. Ее веки закрываются на долгие секунды, открываются с неимоверной тяжестью, обрывки воспоминаний мелькают перед глазами, и она вновь проваливается в беспамятство.

...Праздник был в самом разгаре, несмотря на то, что на все приготовление ушло так много времени, а слуги носились по коридорам даже ночью: относили и приносили вещи, ткани, одежду и украшения. Эйлин не хотела принаряжаться к Самайну, несмотря на то, что название праздника идентично их подводному празднику. Ей пошили синее платье с узорами волн и снежинок, как бы намекая на ее негласный титул среди придворных — снежная королева. Но Эйлин было все равно, она мило общалась с придворными, вдовствующей королевой, которая наконец поправилась, даже не конфликтовала с Леонардо и его фавориткой. Только одна деталь ее напрягала: Эйлин чувствовала, что в зале какая-то женщина носит ребенка, но определить эту придворную было сложно. Слишком много людей было вокруг...

Вспышка. Что-то холодное накрывает ее лоб, и она открывает глаза на секунду, глядя в темный потолок, чтобы вновь их закрыть и раствориться в воспоминаниях.

...Она искала Оливию на празднике. Не помнит зачем, не помнит, где в последний раз ее видела. Просто виконтесса ей понадобилась, и сирене пришлось выйти из зала в темный, холодный и пустой коридор. Она прошла несколько коридоров, пока не услышала мужской голос, доносящийся из-за следующего поворота, и женские всхлипы. Слишком похожие на голос Оливии. Эйлин приблизилась, но не стала сразу выходить.

— Ты здесь уже столько времени! Почему от тебя никакой пользы? — удар. — Ты что, забыла, что только благодаря мне ты находишься там, где находишься, и у тебя есть власть?! Будь ты немного умнее, то уже имела бы в два или в три раза больше власти! Почему ты такая никчемная? Так сложно было соблазнить короля?!

Помнит, как шла в прострации, как ее трясло от злости и негодования и как пыталась сохранить лицо. Помнит перекошенное и нагло ухмыляющееся лицо виконта Адана — отца Оливии.

— Его Величество просил вас позвать на аудиенцию.

Все, что она проговорила, а мужчина ушел, зло плюнув. В следующий момент Эйлин уже обнимала Оливии и успокаивала ее...

— О, прошу... помоги, вылечи ее! — доносится голос сквозь пелену лихорадки и многочисленных воспоминаний незнакомый голос.

...Она сидела в своих покоях и читала свод законов Королевства, который прислал король, когда пришла Вита с донесением от служанки вдовствующей королевы, что Сейлан хочет видеть ее немедленно. И она пошла. Ожидала что угодно, но только не тот факт, что в замок вернулась Гвен из подводного паломничества по сбору всех легенд, касающихся подводных жителей и морских королев. Русалка рассказала все, что узнала и запомнила за такой большой промежуток, отчего к концу ее рассказа у Эйлин болела голова, и она не знала, как относится к ситуации, что у всех динайсайдьён-а-хид родственной душой является другая сирена или русалка, а не тритон.

— Эйлин, дорогая, у тебя не было воспоминаний о том дне, когда у тебя появились силы? — мягко спросила вдовствующая королева. Сирена молча покачала головой. И тогда Гвен рассказала, что узнала от Камрин и Кили, — как Эйлин искала кого-то после инцидента. — Ты не помнишь?

— Ничего. Морская ведьма сказала, что моих воспоминаний не существует, и я смогу их вернуть только от кого-то другого, — в прострации ответила Эйлин, не сразу осознавая сказанное. Помнит, как позже рассказала о ночных тренировках с Морской ведьмой, обо всей той информации, что получила о подводных жителях. Помнит удивленно шокированное лицо вдовствующей королевы и вытянутое лицо Гвен....

— Попробуй умереть мне только! — зло шипит обладательница незнакомого голоса. Она пытается повернуть голову в сторону звука, но ничего не получается. — Ну что ты делаешь?!

...Самое жестокое воспоминание. К тому дню прошло несколько недель после Самайна. Ее попросили прийти в тронный зал. Уже не помнит, зачем. Помнит только, что когда пришла, то встретила всех важных личностей в замке — Леонардо Кастильо, вдовствующую королеву, фрейлин, стоящих позади нее, Эдмонда Шарбона, Анну Фрей, стоящей слишком близко к королю. Сирена спокойно осмотрела всех и подошла к тронным креслам, как неожиданно почувствовала то, что было на празднике. Беременная женщина стоит рядом с королем. Эйлин перестала дышать, не слышала, что говорил Леонардо. Она смотрела на Анну, чувствовала боль в сердце из-за своих смешанных чувств к фаворитке и злость из-за своего железного правила: недопущение бастардов.

— Что-то не так? — невинно улыбнулась Анна, и у сирены исчезло всякое здравомыслие.

Она подошла к ней вплотную, притронулась к еще плоскому животу и тихо спросила:

— Вы знаете, Ваше Сиятельство? — помнит обескураженный кивок. — Как долго?

— С возвращения из поместья.

Эйлин сожалеет, что сделала, но не сожалеет, что узнала своим поступком. Лежа в горячей постели и смотря все в тот же деревянный потолок, она прекрасно помнит свои следующие действия. Сирена убрала руку от живота Анны, отошла на несколько шагов назад и сжала еще только начавшуюся формировавшуюся плоть. Видела, как графиня схватилась за живот и едва удерживалась на ногах, но Эйлин было все равно. Она не могла позволить, чтобы у Леонардо родился ребенок, который бы очернил ее имя в Королевстве. Фаворитка с каждым следующим холодным спазмом все больше оседала на пол, а сирена смотрела на нее без жалости. Анна порывалась что-то сказать, у нее текли слезы, но Эйлин было все равно. Она чувствовала, как плоть теряла жизнь, как дребезжала от лютого холода, как Анна шептала слова мольбы. В тот момент ей казалось, будто больше никого не было рядом, и никто не видел того, что она делала. Но на самом деле никто просто не понимал, что происходит.

— Пожалуйста, Эйлин, не убивай его! — наконец более четко проговорила Анна.

— Не убивать? — усмехнулась Эйлин, обезумев от предательства. — Этот ребенок может стать угрозой для моего существования здесь и для моего возвращения в море!

— Я сделала это для тебя!

— Для меня? — сирена притворно рассмеялась и наклонилась к графине. — Ты просто фаворитка короля. Зачем тебе рожать ребенка для меня?

— Ты не помнишь. Слухи не врали, — Анна грустно усмехнулась, улыбнулась и начала тихо петь, направляя в сирену всю свою боль, всю свои истинную историю, отчего Эйлин потеряла контроль над маленьким комком плоти, который не только уже погиб, но и начал убивать мать. Сирена не заметила этого. Она отпустила свою силу, впитывала только историю той, кто все эти полгода не давал покоя ее мыслям и чувствам. Анна допела последние ноты, вытерла струйку крови у рта и упала без дыхания и сознания.

Эйлин несколько минут стояла в оцепенении, реальность не хотела доходить, она не хотела признавать, но факт прямо перед ней, и у нее король требовал одновременно с этим объяснения.

— Графиня Анна Фрей была беременна. Я убила ее ребенка и ее саму. И она не человек, а русалка из клана Харенай. И она была моей настоящей родственной душой, — выдала Эйлин тогда, а после Леонардо наотмашь ударил ее по лицу. Но сирене было все равно, мыслями она была в истории девушки, которая предназначалась ей судьбой, той, чью жизнь она сломала с самого начала. Слышала, как Леонардо что-то яростно шипел, но Эйлин пропустила и попросила повторить:

— Ты сейчас же уходишь из замка. Утром за тобой начинают охоту мои люди, как за кровавой убийцей. У тебя есть время до утра скрыться. Уходи!

— Но с утра идет снег... — пыталась встать на защиту сирены Сейлан, но ни Леонардо, ни Эйлин это не волновало.

Эйлин поднялась, надела чей-то протянутый плащ и ушла из замка, все еще не пребывая полностью в реальности. Действительно, с самого утра шел снег, покрывающий землю почти до колен. Сирена сначала не замечала этого, пока не споткнулась, и ее руки не утонули в ледяном покрове. И только сидя в снегу в придворном платье, она наконец смогла принять тот факт, что Анна Фрей все это время была ее кумар-энайд — той, кого Эйлин не смогла спасти шесть лет назад, а сейчас убила и ее, и ее ребенка; которые могли бы стать разменной монетой, чтобы она, Эйлин, вернулась в море. Помнит, в какой-то момент перестала видеть и, прикоснувшись к глазам, почувствовала слезы, покрывшиеся корочкой льда. Иронично.

Сирена поднялась и пошла дальше вглубь леса, потому что помнила — там безопаснее всего. Не знает даже сейчас, сколько шла. Но с каждым следующим шагом она падала все чаще из-за замерзших ног, рук и тела. Просто в какой-то момент, помнит, увидела перед собой большого черного волка, дышащего на нее кровью, и Эйлин потеряла сознание.

Сколько прошло времени? Не знает. Она продолжает смотреть на все тот же деревянный потолок, а перед глазами продолжают крутиться воспоминания. Уже не ее, а Анны. Чувствует, как кто-то убирает теплую тряпку со лба и говорит:

— Вижу, тебе лучше. Вставай, тебе надо поесть.

Сноски:

[1] Самайн — кельтский праздник окончания уборки урожая. Знаменовал собой окончание одного сельскохозяйственного года и начало следующего.

[2] Дир-Дифайс — пустошь (пер. валлийский).

[3] Кретьен де Труа «Ланселот, или Рыцарь телеги». Первая публикация 1190г.