День 28. ТРЕЩИНЫ В РАЗУМЕ - ЗЫБКАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

Он не то чтобы проснулся. Скорее, выплыл в серую мглу. Голова будто залита свинцом. Попробовал приподняться — и мир качнулся, перевернулся, как снежный шар. Во рту было сухо и горько, а в черепе пульсировал раскаленный штырь. Казалось, если сейчас не плеснуть в лицо ледяной воды, мозги просто выкипят.

Стиснув зубы, он на одних инстинктах вывалился из спальника и, шатаясь, потянулся к ручью. Но сознание полыхнуло белым. Вспышка боли, провал.

Очнулся лицом в воде. Лёд уже жёг кожу, но боль от холода была даже приятной — она хоть немного приглушала тот ад, что творился внутри. Ползком, вслепую, он добрался обратно до спальника...

Мир гудел. Он словно двигался в воде. Каждое усилие — через вязкость, через туман. Попробовал сесть — пульс ударил в виски. Попытка встать — и снова тьма. Тьма. Не ночь, а глухая слепота.

Реальность обрушивалась слоями. Пространство шаталось. Голова звенела. Он лежал, как в коконе. Слушал, как внутри черепа пульсирует чужая, отдельная жизнь.

«Где я?» — вопрос возник и тут же утонул в серой жиже.

Он попытался пошевелить рукой. Рука отозвалась не сразу, с задержкой, будто команда шла через тысячи миль по гнилым проводам. Тело стало чужим, громоздким механизмом, который больше не признавал в нём хозяина.

«Странно... — вяло подумал Фрол. — Если отнять у человека ногу, он всё равно Фрол. Если отнять руку — он останется собой. Пальцы, уши, кожа — это всё обёртка. Настоящий я — здесь, за костью лба».

Он зажмурился, но внутри черепа всё равно плыли ядовитые пятна. Мысль была скользкой, как мокрая рыба.

«Но если треснула сама чаша... если здесь, внутри, всё расплескалось... тогда кто я? Кто сейчас думает эту мысль?»

Ему стало жутко от этой вязкой невнятности. Личность, его «Я», которое казалось незыблемой скалой, вдруг начало таять, превращаясь в бесформенное пятно. Оно расплывалось, как капля чернил в стакане воды.

«С телом можно договориться, — стучало в висках вместе с кровью. — Тело можно заставить ползти на воле. Но чем заставлять, если сама воля пошла трещинами? Без головы ты не просто калека. Без головы тебя нет. Совсем нет».

Фрол замер, боясь пошевелиться, чтобы остатки его разума не вылились окончательно через эту невидимую трещину. Ему казалось, что он — это старый, разбитый сосуд, который кто-то пытается склеить на ходу, но клей не держит, и драгоценная суть утекает в холодную ледяную пустоту.

Нужно было ухватиться. За что-нибудь. За имя. За образ. Но даже имя «Люба» сейчас казалось просто набором звуков, коротким эхом в пустом гулком зале.

«Держись... — приказал он тому, что еще осталось от Фрола. — Если рассыплется голова — всё остальное просто кусок мяса в леднике».

Он лежал неподвижно, надеясь, что если замереть совсем, то муть на дне черепа осядет, и реальность снова станет твёрдой. Но мир продолжал плыть, медленно и равнодушно.

В черепе распускался железный цветок — острый, скрежещущий, раздвигающий кости лепестками боли.

Он дышал. Медленно. Ровно. Вдох — выдох. Только так.

Пытался зацепиться за мысль. Любую. Но они скользили, как вода по стеклу.

Всплывали обрывки, тут же тонули:

...срыв... удар...

...ступени на месте... пальцы гнутся...

...надо держаться.

Держаться за что? За волю? За расчёт?

Тело знало лучше. Оно требовало одного: не двигаться.

Выжить — это уже не идти. Не пробивать лёд напролом.

Выжить — значит отпустить хватку. Лечь. Сжаться. Беречь жар внутри.

Не бороться с туманом в голове. Пропустить его сквозь себя.

Лежать. И ждать, пока мир перестанет качаться.

Он обнял себя изнутри.

Прошептал в темноту:

— Я ещё не сдался.

Я не выйду. Не сейчас. Нужно время. Вернётся равновесие. Тогда — снова.

Я есть. У меня остался я.

Потом ему снилось: он вышел. Шёл по гребню. Ветер бил в лицо, впереди — стена света.

Кто-то звал его по имени. Он обернулся — и увидел: это он сам зовёт себя снизу.

Тьма накрыла, как волна.

Он не проснулся — соскользнул в другой слой.

Ни «до», ни «после». Только лёд под спиной. Тяжесть в голове.

Рядом — фляжка. Он хотел пить. Очень.

Но не понимал, как желание связано с действием.

Рука дёрнулась — и замерла. Как чужая.

Попытался повернуть голову — стены зашатались.

Верх и низ поменялись местами. Он рухнул. Ударился затылком.

Но не очнулся. Ушёл глубже.

Теперь он был мальчиком. Сидел под столом. Ел снег.

— Заболеешь! — ругалась мама.

Он смеялся, прятался. Под столом было тепло. Как в пещере.

— Мама... — прошептал он.

Хруст. Где-то во льду.

Он открыл глаза. Лежал почти на голом льду, полу сползший из спальника.

Как он сюда попал?

Не знал. Не помнил.

Дрожь спасла его. Тело не дало уснуть. Не дало умереть.

Он бессознательно полз. Сдвигался. Цеплялся ногами, локтями.

Так он не умер.

Позже, снова завернувшись во что-то, он просто лежал.

Думать не мог.

Мысли — как вода, сочащаяся сквозь трещины.

Реальность поплыла. Стала зыбкой, хрупкой, как тонкий лёд над быстриной. Ещё одно лишнее движение — и всё. Провал. Но пока он здесь. Дышит. Жив. Нужно удержать имя. Память дала трещину, но выдала первое, что попалось: детское, стёртое временем. Буба. Не сдавайся. Фрол лежал. Слушал, как в черепе бьётся что-то отдельное, чужое. Пульсирует в такт боли. Сотрясение. Понял сразу. Не ушиб. Внутри что-то сместилось, пошло по швам. Один шаг не туда, одна дрожь в ногах — и ледоруб улетел в темноту. А он остался. Снова в этой пещере. Сломанный. Выжатый до дна. Дышать. Ровно. Медленно. Чтобы не уплыть обратно. Пытался собрать обрывки: ледяная стена... срыв... удар... и пустота.

Мысли сползались, цеплялись, но картина не склеивалась. Только звон. Только лёд под спиной.

Он знал: нужно пить. Горло пересохло. Но память отступила. Где фляжка? Рядом. Нет. В спальнике. Пусто. Лёд холодило бок. Где она?..

Взрыв боли в затылке. Мир поплыл.

Он перевёл дыхание. Не пить. Записать. Чтобы не раствориться.

Блокнот. Нашёл на ощупь. Раскрыл.

Страницы поплыли, буквы плясали, сливаясь в серые пятна.

Карандаш. Пальцы не слушались. Дрожали, как старые ветки. Он зажал его между костяшками. Провёл линию. Кривую. Размазанную.

Мысли рассыпались. Ступени... есть. Руки... целы. Надо... выжить. Нет, не идти. Лежать. Тепло. Слова не складывались.

Проваливались в вату.

В голове звенело.

Он стиснул зубы.

Собрал остатки воли в одну точку: в кончик грифеля.

Не думать. Писать. Коротко. Как удар.

Первая буква.

Вторая.

Руку свело.

Он уронил карандаш.

Нашёл на ощупь.

Снова.

СУКА БЕРКУТ

Дыхание сбилось.

Виски запульсировало.

Ещё слово. Через боль.

УПАЛ

Глаза слезились. Зрение двоилось. Последнее. Главное.

ЖИВ

Он выронил карандаш.

Закрыл глаза.

Больше сил нет.

Позже, уже завернувшись в спальник, он не смог ни думать, ни считать.

Всё стало зыбким, хрупким, как наст над рекой.

Мысли текли, сочась сквозь трещины в разуме. Утекали в темноту.

Но три слова остались на бумаге. Кривые. Его.