СТРАДАНИЯ МОЛОДОГО ВЕРТЕРА

Я ехал однажды на велосипеде.У меня довольно хороший велосипед. Английская марка — БСА.Приличный велосипед, на котором из иногда совершаю прогулки для успокоения нервов и для душевного равновесия.Очень хорошая, славная, современная машина. Жалко только — колесья не все. То есть колесья все, но только они сборные. Одно английское — "Три ружья", а другое немецкое — "Дукс". И руль украинский. Но все-таки ехать можно. В сухую погоду.Конечно, откровенно говоря, ехать сплошное мученье, но для душевной бодрости и когда жизнь не особенно дорога — я выезжаю.И вот, стало быть, еду однажды на велосипеде.Каменноостровский проспект. Бульвар. Сворачиваю на боковую аллею вдоль бульвара и еду себе.Осенняя природа разворачивается передо мной. Пожелтевшая травка. Грядка с увядшими цветочками. Желтые листья на дороге. Ворона клюет мусор. Серенькая собачка лает у ворот.Я гляжу на эту осеннюю картинку, и вдруг сердце у меня смягчается, и мне неохота думать о плохом. Рисуется замечательная жизнь. Милые, понимающие люди.Уважение к личности. И мягкость нравов. И любовь к близким. И отсутствие брани и грубости.И вдруг от таких мыслей мне захотелось всех обнять, захотелось сказать что-нибудь хорошее. Захотелось крикнуть: "Братцы, главные трудности позади. Скоро мы заживем, как фон-бароны".Но вдруг раздается свисток."Кто-нибудь проштрафился, — говорю я сам себе, — кто-нибудь, наверное, не так улицу перешел. В дальнейшем, вероятно, этого не будет. Не будем так часто слышать этих резких свистков, напоминающих о проступках, штрафах и правонарушениях".Снова недалеко от меня раздается тревожный свисток, и какие-то окрики, и грубая брань."Так грубо, вероятно, и кричать не будут. Ну, кричать-то, может быть, будут, но не будет этой тяжелой, оскорбительной брани".Кто-то, слышу, бежит позади меня. И кричит осипшим голосом:— Ты чего ж это, сука, удираешь, черт твою двадцать! Остановись сию минуту."За кем-то гонятся", — говорю я сам себе и тихо, но бодро еду.— Лешка, — кричит кто-то, — забегай, сволочь, слева. Не выпущай его из виду!Вижу — слева бежит парнишка. Он машет палкой и грозит кулаком. Но я еще не вижу, к кому относятся его угрозы.Я оборачиваюсь назад. Седоватый почтенный сторож бежит по дороге и орет что есть мочи:— Хватай его, братцы, держи! Лешка, не выпущай из виду!Лешка прицеливается в меня, и палка его ударяет в колесо велосипеда.Тогда я начинаю понимать, что дело касается меня. Я соскакиваю с велосипеда и стою в ожидании.Вот подбегает сторож. Хрип раздается из его груди. Дыханье с шумом вырывается наружу.— Держите его! — кричит он.Человек десять доброхотов подбегают ко мне и начинают хватать меня за руки.Я говорю:— Братцы, да что вы, обалдели! Чего вы с ума спятили совместно с этим постаревшим болваном?Сторож говорит:— Как я тебе ахну по зубам — будешь оскорблять при исполнении служебных обязанностей… Держите его крепче… Не выпущайте его, суку.Собирается толпа. Кто-то спрашивает:— А что он сделал?Сторож говорит:— Мне пятьдесят три года — он, сука, прямо загнал меня. Он едет не по той дороге… Он едет по дорожке, по которой на велосипедах проезду нет… И висит, между прочим, вывеска. А он, как ненормальный, едет… Я ему свищу. А он ногами кружит. Не понимает, видите ли. Как будто он с луны свалился… Хорошо, мой помощник успел остановить его.— Лешка протискивается сквозь толпу, впивается своей клешней в мою руку и говорит:— Я ему, гадюке, хотел руку перебить, чтоб он не мог ехать.— Братцы, — говорю я, — я не знал, что здесь нельзя ехать. Я не хотел удирать.Сторож, задыхаясь, восклицает:— Он не хотел удирать! Вы видели наглые речи. Ведите его в милицию. Держите его крепче. Такие у меня завсегда убегают.Я говорю:— Братцы, я штраф заплачу. Я не отказываюсь. Не вертите мне руки.Кто-то говорит:— Пущай предъявит документы, и возьмите с него штраф. Чего его зря волочить в милицию? Провинность у него, в сущности, не так крупная.Сторожу и нескольким добровольцам охота волочить меня в милицию, но под давлением остальной публики сторож, страшно ругаясь, берет с меня штраф и с видимым сожалением отпускает меня восвояси.Я иду со своим велосипедом, покачиваюсь. У меня шумит в голове, и в глазах мелькают круги и точки.Я бреду с развороченной душой.Я по дороге сгоряча произношу нелепую фразу: "Боже мой". Я массирую себе руки и говорю в пространство:"Фу!"Я выхожу на набережную и снова сажусь на свою машину, говоря:"Ну ладно, чего там. Подумаешь — нашелся фон-барон, руки ему не верти".Я тихо еду по набережной. Я позабываю грубоватую сцену. Мне рисуются прелестные сценки из недалекого будущего.Вот я, предположим, еду на велосипеде с колесьями, похожими друг на друга как две капли воды.Вот я сворачиваю на эту злосчастную аллейку. Чей-то смех раздается. Я вижу — сторож идет в мягкой шляпе. В руках у него цветочек — незабудка или там осенний тюльпан. Он вертит цветочком и, смеясь, говорит:— Ну, куда ты заехал, дружочек? Чего это ты сдуру не туда сунулся? Экий ты, милочка, ротозей. А ну, валяй обратно, а то я тебя оштрафую не дам цветка.Тут, тихо смеясь, он подает мне незабудку. И мы, полюбовавшись друг другом, расстаемся.Эта тихая сценка услаждает мое страдание. Я бодро еду на велосипеде. Я верчу ногами. Я говорю себе: "Ничего. Душа не разорвется. Я молод. Я согласен сколько угодно ждать".Снова радость и любовь к людям заполняют мое сердце. Снова им хочется сказать что-нибудь хорошее или крикнуть: "Товарищи, мы строим новую жизнь, мы победили, мы перешагнули через громадные трудности, — давайте все-таки уважать друг друга".С переполненным сердцем я вернулся домой и записал эту сценку, которую вы сейчас читаете.Это случилось в прошлом году, и с тех пор подобных происшествий с нами уже не было, из чего мы заключаем, что подобное боевое настроение среди служащих по охране зеленых насаждений идет на убыль. И это очень хорошо. А то это слишком неприятная неудача, с которой следует бороться со всей энергией.Другой случай весьма досадной неудачи мы как-то раз наблюдали в деревне, среди полей и равнин. И он нас не менее огорчил, чем этот.