часть 8

Илья рывком расстегнул молнию рюкзака, и на паркет с глухим стуком посыпались учебники и пенал. Денис забился в угол огромной кровати, подтянув колени к подбородку. Он видел, как учитель методично, с каким-то пугающим спокойствием, прощупывает подкладку.

— Ничего нет, говоришь? — Илья Иванович выудил из бокового кармана металлическую коробку. Внутри звякнуло. Он открыл её, и в свете лампы блеснули лезвия. — А это что, Денис? Наглядное пособие по биологии?

Учитель швырнул коробку на рабочий стол, и она со звоном покатилась по столешнице. Но Илья Иванович не остановился. Он вытащил из самого дна рюкзака толстую тетрадь в черной обложке.

— Нет! Пожалуйста, отдайте! — Денис рванулся вперед, но Илья Иванович грубо оттолкнул его руку, заставляя мальчика повалиться обратно на подушки.

— Сядь! — рявкнул он. Учитель сорвал фиксирующую резинку и открыл первую страницу. Его глаза быстро забегали по строчкам.

Лицо Ильи Ивановича багровело с каждой секундой. Он начал читать вслух, и его голос сочился ядом и тяжелым сарказмом:

> «14 ноября. 22:10.> Илья Иванович опять проверял мои черновики. Он думает, что контролирует всё, даже мои мысли. Каждый раз, когда он заходит в комнату, мне хочется сжаться в точку. Боль — единственное, что принадлежит только мне. Один порез, и мир снова становится тихим».

— «Мир становится тихим»? — Илья Иванович вскинул голову, его глаза за линзами очков полыхнули гневом. — То есть моя забота о твоем образовании — это тотальный контроль? Ты хоть понимаешь, какой ты эгоист?

Он с силой перелистнул страницу, едва не порвав бумагу.

> «20 декабря. 23:50.> Скоро Новый год. Илья Иванович купил елку, но мне тошно на нее смотреть. В этом доме всё слишком идеальное, а я здесь как сломанная деталь. Мне кажется, он жалеет, что забрал меня. Проще было оставить всё как есть. Сталь холодная, она не задает вопросов и не требует благодарности».

— О, ну конечно, драма по расписанию! — Илья Иванович ударил ладонью по раскрытому дневнику. — «Сломанная деталь»? Вместо того чтобы ценить, что ты спишь в тепле, а не в притоне с отцом, ты сидишь и строчишь эти сопливые мемуары? Ты просто ищешь повод, чтобы ничего не менять и упиваться своей жалостью к себе!

Денис закрыл уши руками, содрогаясь от каждого слова. Но Илья Иванович был в ярости. Он наткнулся на последнюю запись, датированную сегодняшним числом.

> «6 января. 19:40.> Он на кухне, моет посуду. Я слышу, как он насвистывает. Он даже не догадывается, что я сейчас сделаю. Я ненавижу этот дом, ненавижу эту чистоту. Я хочу, чтобы он просто оставил меня в покое, но я слишком труслив, чтобы уйти сам. Легче просто резать».

Илья Иванович захлопнул тетрадь с таким звуком, будто выстрелил. Он швырнул дневник прямо в лицо Денису, и уголок обложки больно ударил мальчика по скуле, сбив очки.

— «Оставил в покое»? — Илья Иванович навис над ним, и его тень накрыла всю кровать. — К пьяному ублюдку захотел? Ну так катись! Что ты здесь сидишь? Только учти: если ты выйдешь за эту дверь, обратно ты не вернешься. Я трачу на тебя свои нервы, свои деньги, свою жизнь, а ты в дневнике пишешь, как тебе «тошно» на мою елку смотреть?

Илья Иванович схватил с кровати телефон Дениса и его рюкзак.

— Завтра ты пойдешь в школу под моим присмотром. После школы — сразу сюда. Никаких прогулок, никакой музыки, никакой личной жизни. Раз ты не можешь быть благодарным сам, я буду твоим надзирателем.

Он вышел из комнаты, с грохотом закрыв дверь, и Денис услышал, как в замке с той стороны повернулся ключ. Из-под кровати вылезла Миса и, жалобно мяукнув, запрыгнула к нему, но мальчик даже не поднял головы, захлебываясь беззвучными слезами в подушку своего учителя.

Прошло три дня. В квартире установилась тяжелая, звенящая тишина. Илья Иванович вел себя как холодный механизм: сухие указания по учебе, тарелка с едой на столе, полная проверка рюкзака каждое утро. Денис стал похож на тень: он передвигался по стеночке, почти не поднимал глаз и, кажется, старался даже дышать тише, чтобы не раздражать своего опекуна.

Поздним вечером, когда Денис ушел в ванную, Илья Иванович зашел в спальню. Он убеждал себя, что это просто «контроль безопасности», но руки сами потянулись к черной тетради, которую он теперь прятал на верхней полке стеллажа.

Он открыл дневник на последних страницах. Свежая запись была сделана сегодня, судя по всему, сразу после школы. Почерк был еще более неровным, чем обычно.

> «9 января. 16:20.> Он сегодня на уроке так на меня посмотрел... будто я пустое место. Это больнее, чем любое лезвие. Я лежу в его комнате, пахну его парфюмом, сплю на его подушках и ненавижу себя за то, что мне это нравится. Мне страшно признаться, но я, кажется, впервые в жизни чувствую, что не хочу уходить. Не из-за квартиры. А из-за него. Если он меня сейчас выгонит, я просто перестану дышать. Я привязался к нему как побитая собака, и это самое унизительное. Лучше бы он меня ударил, чем эта его холодность».

Илья Иванович захлопнул дневник, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел. Его накрыла волна ярости, но это был не тот гнев, что раньше. Это был страх. Дикий, первобытный страх ответственности за чужую душу, которая теперь буквально вросла в него. Он не хотел этого. Он хотел просто «спасти ребенка», а не стать для него центром вселенной.

В этот момент дверь ванной открылась. Денис вошел в комнату, вытирая лицо полотенцем. Увидев Илью Ивановича с дневником в руках, он замер, и полотенце выскользнуло из его пальцев.

— Вы... вы опять его читали? — голос мальчика дрогнул.

Илья Иванович медленно повернулся. Его лицо было бледным, родинка над губой нервно подергивалась. Он швырнул тетрадь на стол с такой силой, что та сбила подставку для ручек.

— Что это за мерзость, Денис? — голос учителя сорвался на хрип. — Что за дешевая драма про «привязался» и «собаку»? Ты хоть понимаешь, как это жалко звучит?

— Я просто... я просто написал правду, — Денис попятился, наткнувшись спиной на косяк.

— Твоя «правда» — это очередная попытка манипулировать мной! — Илья сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Ты думаешь, если ты напишешь, как ты ко мне «привязался», я растаю? Начну тебя по головке гладить? Ты мне не сын, Денис! Ты мой ученик, которого я временно приютил из жалости. Не смей навешивать на меня свои чувства!

Он почти кричал, и его глаза за очками лихорадочно блестели. Он злился на Дениса за то, что тот озвучил его собственный скрытый страх — Илья тоже привык. Он привык, что в доме пахнет не только его одиночеством, привык видеть черную кошку на своем диване, привык проверять, дышит ли этот мальчик по ночам. И это признание Дениса делало их обоих уязвимыми.

— Мне не нужна твоя привязанность! — Илья схватил Дениса за плечо и встряхнул. — Слышишь? Мне нужна твоя нормальная психика и твои оценки по алгебре. Не смей превращать это в сопливый роман. Еще одна такая запись — и ты поедешь в интернат в ту же секунду. Мне не нужен в доме фанатик, который ловит каждый мой взгляд!

Денис стоял неподвижно, его лицо было мертвенно-белым. Он не плакал — слезы будто выгорели внутри.

— Я понял, Илья Иванович, — прошептал он, глядя куда-то в пуговицу на рубашке учителя. — Извините. Я больше не буду... чувствовать.

Илья резко отпустил его, словно обжегся. Он развернулся и вылетел из комнаты, едва не сбив по дороге серого кота, который испуганно отпрянул в сторону гостиной. Учитель заперся в ванной и включил ледяную воду, глядя на свое отражение и ненавидя себя за то, что только что сломал то единственное живое, что начало расти между ними.