Бонусная глава

Каэль

Я иду по саду и срываю цветы.

Это глупо, смешно, нелепо. Король Преисподней, повелитель тьмы, тот, перед кем трепещут армии, сейчас стоит на коленях посреди клумбы и аккуратно, стараясь не повредить стебли, выбирает самые красивые розы. Багровые. Её любимые. Селеста говорила, что в их цвете есть что-то от заката Ада – тёмное, но тёплое, пугающее, но прекрасное.

Я улыбаюсь, вдыхая горьковатый запах, и в голове сами собой всплывают картины прошлого.

Два года.

Два года прошло с того дня, как Селеста стала моей женой. Два года, как я каждое утро просыпаюсь рядом с ней, чувствую тепло её тела, слышу её тихое дыхание. Два года счастья. Но мысль, которая точила меня изнутри все это время, сегодня поднимается особенно остро.

Я вспоминаю тот день.

Тот самый. Когда я решил рассказать Селесте правду.

Это было через полгода после свадьбы.

***

Мы сидим в гостиной, Селеста читает книгу – земную, с твёрдым переплётом и пожелтевшими страницами, которую купила у заезжего торговца, – а я просто смотрю на неё. На её светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам. На её длинные ресницы, которые дрожат, когда она водит пальцем по строчкам. На её губы, которые шевелятся, когда она читает про себя.

– Солнышко, – говорю я, и в моём голосе, наверное, звучит что-то не то, потому что она откладывает книгу и смотрит на меня с лёгким беспокойством.

– Что случилось? – спрашивает она, и её глаза смотрят прямо в мои.

Я молчу несколько секунд, собираясь с духом, потому что знаю: то, что я собираюсь сказать, может всё разрушить. Может вернуть нас в то время, когда она плакала в своей комнате в Раю, а я бил кулаками стены. Но Селеста заслуживает правду. Всякую правду. Даже ту, за которую мне стыдно.

– Я должен кое-что тебе рассказать, – медленно начинаю я, подбирая слова. – О том времени… когда мы расстались. В первый раз.

Её лицо становится серьёзным, но она не отводит взгляда. Только ждет.

Я делаю глубокий вдох.

– Я не знал, как пережить ту боль, – говорю я, и каждое слово дается мне с трудом. – Ты ушла, и мир стал серым. Не тёмным, а серым, безжизненным. Я не мог есть, не мог спать, только пил и смотрел в стену. А потом… потом я позвал танцовщицу.

Селеста не вздрагивает, не отводит глаз. Но я вижу, как белеют её костяшки, сжимающие край платья.

– Я хотел забыть тебя, – продолжаю я, и мой голос срывается. – Хотел доказать себе, что ты не единственная, что я могу жить без тебя, что ты – просто одна из. Она пришла. Красивая, гибкая, с волосами цвета воронова крыла. Я смотрел на неё, и… и ничего не чувствовал. Она танцевала, пыталась привлечь моё внимание, касалась меня, звала. А я смотрел на неё и видел только тебя. Твои волосы. Твои губы. Твои глаза, которые не видели, но смотрели прямо в душу.

Я замолкаю, собираясь с силами.

– Я выгнал её, – говорю я тихо. – Даже не прикоснулся. Просто велел убираться вон и не возвращаться. И до сих пор не знаю, почему вообще позвал. Наверное, думал, что если другая женщина окажется в моей постели, то ты перестанешь мне сниться. Но ты снилась. Каждую ночь. Каждую проклятую ночь ты стояла передо мной, слепая, разбитая, с трясущимися плечами, и я просыпался в холодном поту, ненавидя себя.

Я поднимаю глаза на Селесту.

– Я не хочу, чтобы между нами была ложь, – шепчу я. – Даже такая, о которой ты никогда бы не узнала. Ты заслуживаешь знать всё. Даже то, чего я стыжусь.

Я молчу. Сердце колотится где-то в горле, и я не знаю, что она скажет. Будет ли кричать? Плакать? Уйдёт ли?

Селеста медленно и аккуратно ставит чашку на блюдце. Я слышу, как она вздыхает.

– Каэль, – говорит она, и её голос ровный, но я чувствую в нём не лёд, а скорее усталость, – посмотри на меня.

Я поднимаю глаза. В её взгляде нет злости, нет было обиды. Только глубокая и спокойная грусть, как вода в озере, в которую я боялся упасть.

– Ты не прикасался к ней, – произносит Селеста, скорее утверждая, чем спрашивая.

– Нет, – я отвечаю быстро, жёстко. – Я даже не встал с кресла. Я просто сидел и смотрел, как она танцует. А потом прогнал её.

Селеста кивает.

– Это больно слышать, – говорит она тихо. – Не потому, что я ревную – хотя ревную, конечно, глупо. А потому, что ты вообще подумал, что кто-то может меня заменить. Даже на минуту. Даже в мыслях.

Я хочу сказать что-то, оправдаться, но Селеста поднимает руку и останавливает меня.

– Я не злюсь на тебя, Каэль, – продолжает она. – Правда. Потому что я понимаю. Ты был один, разбит, не знал, как жить дальше. Ты искал способ спастись. Неправильный, глупый, но я не смею тебя судить. Я сама не святая.

Она молчит минуту.

– Но запомни, – в её голосе появляются стальные нотки, – если ты когда-нибудь снова позовёшь кого-то, чтобы забыть меня, я не буду ждать. Я просто уйду. Навсегда.

Я киваю, молча. Потому что слова застревают в горле.

– Не позову, – говорю я наконец. – Никогда. Ты – единственная. И я люблю тебя. Даже когда больно. Даже когда один. Даже когда кажется, что мир рушится.

Селеста смотрит на меня долгим, изучающим взглядом, а потом улыбается – тёплой, мягкой улыбкой, которая всегда заставляет меня забыть о тьме.

– Люблю тебя, дурака – шепчет она, и я обнимаю её так крепко, как только могу, боясь отпустить, боясь потерять, боясь, что этот разговор повторится когда-нибудь снова.

Но он не повторился.

С тех пор я не смотрю ни на одну женщину. Не потому, что боюсь, а потому что не хочу. Потому что Селеста – всё. Потому что ни одна танцовщица, ни одна служанка, ни одна королева во всех мирах не сможет сравниться с ней.

***

Я прихожу в себя от воспоминаний, качаю головой, выдыхая. В руках готовый букет – огромный, пёстрый, пахнущий летом и садом. Я перевязываю его бечёвкой, поправляю торчащие ветки и направляюсь к дому.Прошло шесть месяцев. Шесть месяцев с того дня, как я узнал лучшую новость в своей жизни. Нет, не лучшую – вторую лучшую. Первой была она. Селеста. Тот день, когда она сказала «да» у алтаря, останется в моей памяти навсегда, затмевая даже самые яркие битвы и самые громкие победы. Но та новость… та новость была другой.

С каждым шагом сердце бьется всё быстрее, и я ускоряю шаг, почти переходя на бег. Я уже вижу Селесту – фигурку в белом платье, качающуюся на деревянных качелях, которые я собственноручно сколотил для неё в первый месяц после свадьбы. Она сидит боком, откинувшись на спинку, и её светлые волосы развеваются на ветру, как крылья падшего ангела. Она не видит меня – смотрит куда-то вдаль, на закат, на багровое небо, и улыбается.

Я останавливаюсь на мгновение, любуясь ею. А потом мой взгляд опускается ниже – на её живот. Округлый, тёплый, живой. Там, внутри, растет наша дочь. Моя девочка. Наша маленькая принцесса, которая ещё не родилась, но уже заставляет меня, Короля Преисподней, разучиться спать по ночам и считать дни до её появления.

И мысли сами собой текут в тот день.

***

Я возвращаюсь с ночного обхода, усталый, злой – где-то на границе опять шумели недовольные ангелы, не желающие мириться с новым порядком. Я тихо захожу в спальню и вижу Селесту, сидящей на краю кровати.

Она не спит. Это странно – обычно в это время она ещё дремлет, свернувшись калачиком под одеялом, а тут сидит, смотрит на меня и улыбается. Сначала я думаю, что она смеётся надо мной – ну, потому что я был злой и уставший. Но потом я замечаю, что в её глазах блестят слёзы.

– Селеста? – я подхожу к ней, сажусь рядом и беру за руки. – Что случилось? Ты плачешь?

Она мотает головой, слёзы всё равно текут по щекам, но она улыбается, и это так странно – плакать и улыбаться одновременно, что я начинаю бояться.

– Я не плачу, – говорит Селеста, и её голос дрожит. – Я просто… Каэль, у меня для тебя новость.

– Какая? – я напрягаюсь. – Ты заболела? Что-то с сердцем? С глазами? Говори!

Селеста смеётся сквозь слёзы, сквозь дрожь в голосе. Берет мою руку и кладет себе на живот.

– Здесь кое-то живет, – тихо сказала она. – Наш кое-кто.

Я не понимаю.

Смотрю на неё, на её глаза, на её живот, под которым лежит моя рука, и не понимаю. А потом до меня доходит, и мир останавливается, время замирает, сердце пропускает удар, а потом бьется с такой силой, что, кажется, готово вырваться из груди.

– Ты… – начинаю я, и голос садится. – Ты беременна?

Селеста кивает и плачет. И я, кажется, тоже плачу, хотя поклялся себе после того дня на площади, что больше никогда не буду плакать при ней.

– Солнышко… – только и могу выдохнуть я.

Вскакиваю на ноги, верчусь на месте, не зная, что делать, куда бежать, кого благодарить. Хватаю Селесту за руки, целую, отстраняюсь, снова целую, потом подхватываю на руки и кружу по комнате, пока она не начинает кричать, смеясь, чтобы я поставил её на пол, потому что у неё кружится голова.

– Ты сделала меня самым счастливым демоном во всех мирах! – ору я, кажется, на весь замок, и слуги потом сказали, что слышали мой крик даже в кухне, на другом конце.

Я ставлю Селесту на пол, падаю перед ней на колени и прижимаюсь лицом к её животу.

– Здравствуй, малыш, – шепчу я, и мой голос такой тихий, такой нежный, каким я никогда не говорил. – Я твой папа. Ты меня ещё не знаешь, но я… я тебя уже люблю. Больше всего на свете. Ну, почти больше всего. После мамы.

Селеста гладит меня по голове, и я чувствую, как её пальцы дрожат.

– Дурак, – говорит она тихо.

– Зато твой дурак, – отвечаю я, поднимая голову и глядя на неё снизу вверх.

Селеста улыбается, и я думаю о том, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее этой улыбки.

***

А потом, через пару месяцев, мы узнали, что у нас будет девочка.

Это был другой день. Мы лежали в постели, обнявшись, и я перебирал её волосы, слушая, как она что-то рассказывает о своих цветах, когда в дверь постучали. Вошёл лекарь – старый демон с седой бородой – и протянул бумагу.

– Поздравляю, Ваша Тьма, – сказал он с низким поклоном. – У вас будет дочь.

Я смотрел на бумагу, на буквы, которые складывались в слово «дочь», и не мог поверить. Девочка. У меня будет девочка. Маленькая, хрупкая, с её глазами или моими, с её улыбкой или моим упрямством.

– Девочка, – повторил я, и мой голос звучал глупо, по-детски.

– Девочка, – подтвердила Селеста, и я увидел, как её глаза снова наполнились слезами.

Я вскочил с кровати. Надел штаны на голое тело, схватил первый попавшийся камзол и выбежал в коридор, крича слугам, чтобы немедленно звали портного. Селеста потом рассказывала, что я носился по замку как ураган, раздавая приказы: сшить платья – розовые, только розовые, и белые, и нежно-голубые; купить кроватку – самую лучшую, из самого лучшего дерева, с балдахином и кружевами; приготовить детскую – самую большую комнату в замке, с окнами на сад, чтобы она видела цветы; найти игрушки – мягкие, безопасные, чтобы ни один уголок не был острым.

Портной пришёл к вечеру, и я заставил его снять мерки с воображаемой девочки, которой ещё даже не было на свете. Он смотрел на меня с удивлением, но перечить не смел. Кроватку привезли через три дня – огромную, резную, с розовым балдахином и крошечными ангелочками на ножках. Я сам собирал её, отвергая помощь слуг, и порезал палец, за что Селеста потом смеялась надо мной целый вечер.

– Ты купил уже десять платьев, – сказала она, когда я в очередной раз притащил ворох розовой ткани. – Она даже родиться не успела.

– Она будет самой красивой, – ответил я, раскладывая платья по размеру, хотя все они были одного размера – маленького. – Самая красивая девочка в мире. После тебя.

Селеста тогда закатила глаза, но я видел, как она улыбается. Как ей приятно. Как она счастлива, что я так жду нашу дочь.Я трясу головой, возвращаясь в реальность. На качелях по-прежнему сидит Селеста, качаясь и глядя на закат. Я подхожу ближе, и она наконец замечает меня.

– Каэль! – её лицо освещается улыбкой. – Ты пришёл.

Я протягиваю ей букет багровых роз.

– Для тебя, солнышко.

Селеста берет цветы, нюхает, и её улыбка становится ещё шире.

– Ты рвал их сам? – спрашивает она, разглядывая стебли.

– Сам, – признаюсь я. – Поранил палец. Будешь лечить?

Селеста смеётся и протягивает руку. Я сажусь рядом с ней на качели, и дерево тихо скрипит под тяжестью нас двоих. Селеста прижимается ко мне плечом, кладет голову мне на грудь, и я ощущаю, как её дыхание становится ровным, спокойным, таким родным.В воздухе пахнет розами, багровое солнце садится за горизонт, и где-то вдалеке поет одинокая птица – редкий гость в этих краях, но сегодня она прилетела, будто поздравить нас с чем-то важным.

Я обнимаю Селесту свободной рукой за плечи, притягивая ближе, и моя вторая рука сама собой ложится на её живот – туда, где спит наша дочь. Я чувствую, как внутри шевелится что-то маленькое, и каждый раз моё сердце замирает от этого движения.

– Как ты себя чувствуешь? – тихо спрашиваю я, глядя на закат, на её волосы, развевающиеся на ветру.

Селеста улыбается, не открывая глаз, и отвечает тем мягким, чуть сонным голосом, который бывает у неё только на закате, когда день уже прожит, а ночь ещё не наступила.

– С малышкой всё в порядке. Она сегодня пиналась. Сильно. Будет такой же упрямой, как ты.

Я должен улыбнуться, должен сказать что-то шутливое, поцеловать её в макушку и согласиться, что наша дочь будет самой упрямой девочкой в мире. Но я не улыбаюсь.

Я нахмуриваюсь.

Не потому, что злюсь, а потому, что в её словах звучит то, что я слышу уже много раз за эти месяцы. Все спрашивают о малышке, о том, как она растёт, как шевелится, когда родится. И никто – никто, кроме меня – не спрашивает о Селесте. О той, кто носит эту малышку под сердцем. О той, кто просыпается по ночам от боли в спине, кто не может наклониться, чтобы сорвать цветок в саду, кто иногда смотрит в окно с такой усталостью, что у меня сердце разрывается.

– Я спросил не о малышке, – говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я планировал.

Селеста открывает глаза, поднимает голову и смотрит на меня с недоумением. Её глаза вопросительно смотрят в мои.

– Что?

Я поворачиваюсь к ней, беру её лицо в свои ладони, заглядывая в самую глубину.

– Я спросил, как ты себя чувствуешь, – медленно повторяю я, разделяя каждое слово. – Ты, а не малышка. Я люблю нашу дочь. Больше, чем мог бы представить. Но ты и твоё здоровье – всегда на первом месте. Ты слышишь меня? Всегда.

Селеста замирает. Её глаза расширяются, и я вижу, как в них мелькает что-то – удивление, нежность, смущение. Она открывает рот, хочет что-то сказать, но не находит слов. Только смотрит на меня, и её ресницы дрожат.

– Я… – тихо начинает она. – Я не знала…

– Теперь знаешь, – перебиваю я, и мой голос смягчается. – Я люблю тебя, Селеста. Не за то, что ты носишь нашу дочь. А за то, что ты есть. Ты. И если ты устала, если тебе больно, если тебе плохо – говори мне. Я всё брошу. Я весь мир брошу. Потому что без тебя нет ни дочери, ни королевства, ни меня.

Она смотрит на меня, и по её щеке покатилась катится – одна, маленькая, блестящая в лучах заката. А потом она улыбается – улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается, и притягивает меня за шею.

– Дурак, – шепчет Селеста, и её губы касаются моих. – Глупый, упрямый, невыносимый дурак.

Я нежно целую её в ответ, чувствуя, как её пальцы гладят мои волосы, как её дыхание смешивается с моим, как в этом поцелуе растворяется весь мир, остается только она, только я, только наше маленькое, ещё не рождённое чудо.

– Зато твой дурак, – шепчу я, когда она отстраняется.

Селеста смеется, вытирая слёзы, и прижимается ко мне щекой.

– Мне лучше, – говорит она тихо, честно. – Правда. Я немного устала, но это ничего. Просто… хорошо, что ты спросил. Никто не спрашивает. Все только о малышке.

– Потому что все идиоты, – ворчу я, и Селеста снова смеется.

– Согласна, – шепчет она.

Мы сидим на качелях, обнявшись, и багровое солнце медленно уходит за горизонт. Я глажу её по спине, чувствуя, как её дыхание становится спокойнее, и думал о том, что буду говорить ей это каждый день. Каждый день напоминать, что она важнее всего. Потому что она – это моя жизнь. И без неё у меня ничего нет.

– Я люблю тебя, – говорю я, целуя её в висок.

– И я тебя, – отвечает Селеста, накрывая мою ладонь своей.

КОНЕЦ