Свет и Тьма (внутри него)

Каэль

Тишина в моих покоях не пустая, а густая, тяжёлая, как спрессованный пепел. Её нарушает только шелест моей тени, которая скучает по краю каменного пола, и далёкий, приглушённый вой ветра, гонявшего по Пустошам Ада раскалённый песок.

Мои покои. Тронный зал, если быть точным. Помпезное, мрачное поместье, доставшееся мне по праву крови и ненависти. Чёрный базальт, вырезанный в арках, напоминающих рёбра гигантского зверя. Гобелены, изображающие не сцены славы, а моменты распада – падение звёзд, разложение плоти, ржавление стали. Мой убитый отец, Астарот, когда то обожал подобную эстетику. Он считал, что это внушает страх. Но видимо его метод не сработал , ведь убит он был как раз таки в результате заговора своих же подчинённых. Для меня же эта эстетика лишь утомительное напоминание о долге, который я ненавижу.

Я сижу не на троне – этот массивный монолит из обсидиана и застывших криков стоит пустым. Я сижу на широком подоконнике, спиной к залу, лицом к бескрайнему, багровому горизонту. Отсюда, с высоты, мой мир похож на гигантскую, незаживающую рану. Дым, пламя, изломанные скалы. И вечное движение внизу: легионы, готовящиеся к бессмысленным походам; интриганы, плетущие сети; просители, дрожащие от страха. Шум этого ада доносится сюда приглушённым гулом, похожим на шорох насекомых в гниющем дереве.

Моя жизнь функциональная. Цепочка действий, выверенных, как удар клинка. Проснуться, отряхнуть с крыльев прах вчерашних сражений, выслушать донесения о новых заговорах, вершить суд. Каждый приговор я выношу холодно и быстро. Милосердие здесь – слабость, а слабость ведет к мгновенной смерти. Я научился этому рано. Слишком рано.

Мой отец не воспитывал наследника. Он ковал орудие. Холодное, острое, лишённое сомнений. Первый урок: доверие – яд. Второй: любовь – миф для глупцов. Третий: сила – единственный закон. Мать, Лилит-Раэль… её я почти не помнил. Только обрывки: запах озона и расплавленного металла, тихое пение на языке, которого я так и не выучил, и её руки, холодные, как космический вакуум, на моих висках. Потом она растворилась в Пустоте, оставив только имя – «Каэль». Последний свет. Иронично. Её последним бунтом было назвать наследника Преисподней «Светом».

После неё осталась только пустота и Астарот, который смотрел на меня уже не как на сына, а как на потенциальную угрозу. Я рос в атмосфере вежливой, отточенной вражды. Каждое моё действие оценивалось на предмет полезности для его власти. Любое проявление чего-то своего – увлечение древними рунами, странная любовь к хрупким, кристаллическим образованиям, рождающимся в геенарских пещерах – высмеивалось как «сентиментальный мусор».

Я стал тем, кем должен был стать. Королем Тьмы. Стратегом, чей гнев мог спалить легион. Судьей, чья тень приносила приговор. Моя кожа покрылась шрамами-рунами не от случайных ударов, а от осознанных битв – каждая отметина была уроком, вписанным в плоть. Мои крылья, некогда просто тёмные, проросли алыми прожилками – это случилось в день, когда я впервые подавил мятеж не чужими руками, а своей собственной силой, и кровь врагов испарилась на моих перьях, оставив этот вечный оттенок.

Я правлю. Но это не жизнь. Это сложный, бесконечный ритуал выживания. Я не чувствую триумфа от побед – только усталость, не чувствую ярости от предательств – только холодное презрение. Даже самые изощрённые наслаждения моих владений – пиры и кровавые зрелища – кажутся мне пошлым и шумным бегством от той самой гнетущей пустоты, что у меня в груди. Я пахну гарью, кровью и властью и ненавижу этот запах.

Единственное, что дарит мне покой – это полёт над самыми глухими, безжизненными Пустошами, где никого нет. Только рёв ветра, режущего крылья, и абсолютная тишина внутри. Там я могу не быть принцем, я могу просто быть тенью на фоне багрового неба, но и это было бегством.

Вынырнув из воспоминаний, я яростно ударяю рукой по подоконнику. Ненавижу думать об этом, но каждый раз возвращаюсь в прошлое. Чтобы отвлечься, я решаю, что самое время "вылезти" к самым границам, туда, где наш мир упирается в туманную преграду, отделяющую нас от Ничто.

Я как обычно, парю над Пустошами. Наслаждаюсь тишиной, лёгкий ветром, наконец сбросив с себя маску жестокого правителя. Находясь в глубоком умиротворение, я вдруг чувствую резкий удар в спину. Обернувшись, я понимаю, что на меня напали.

Не воины, не мятежники. Гончие Бездны – полуразумные сгустки древней злобы, порождения самой хаотичной магии Преисподней. Их трое. Меньше всего я сейчас хочу биться, но, к огромному сожалению, приходится защищаться, к тому же как можно скорее, ведь Гончие явно не собираются ждать, пока я соизволю принять решение.

Я рублю, отбиваюсь, моя тень работает как второе оружие, а в голове, отрешённо, думаю о том, как же банально будет, если наследник Трона Теней падёт здесь, на окраине, от клыков тварей, даже не помнящих своего происхождения.

Кровь Гончих Бездны медленно стекает с клинка, шипя и испаряясь на раскалённом камне. Адреналин ещё дрожит в жилах, но мысли уже возвращаются к привычному, циничному руслу. Банально. Умирать от клыков этих бродячих сгустков злобы. Какой позор для наследника Трона. Я встряхиваю крыльями, сбрасывая с перьев чёрную слизь и прах, когда чувствую … взгляд.

Не сканирующий, не оценивающий. Внимательный. Сосредоточенный на мне, как на единственном объекте во вселенной. Он исходит оттуда – из-за мутной, серой стены тумана, что висит между мирами, из-за темного, будто закопчённого окна. Я медленно поворачиваю голову и вижу ее.

Ангел. Не сияющее видение, а призрачное пятно в полумраке. Но её глаза… Цвета того утреннего неба, которое никогда не видело мои владения. В них нет ни святой ярости, ни благостного отвращения, только чистое, незамутнённое потрясение. И глубина. Та самая глубина, которой у ангелов, по моему опыту, быть не должно.

Что-то во мне бунтует. Кто она такая, чтобы наблюдать? Чтобы видеть меня не в тронном зале, не в триумфе, а здесь, на краю, в грязи и крови после схватки с чудовищами? Ярость, внезапная и жгучая, ударяет в виски. Я не хочу, чтобы меня видели таким. Не она.

Не раздумывая, я шагаю в сторону границы. Моя тень рвется вперёд, находит слабое место в барьере, и через мгновение я уже стою на широком каменном подоконнике её мира, снаружи, глядя внутрь. Туман лежит вокруг моих сапог, принося с собой чужой, тошнотворно-чистый запах. Ангел сидит на полу, среди разбросанных свитков, бледная, с широко раскрытыми глазами. От неё пахнет… мятой. Резкой, холодной мятой страха.

– Ангелочек-наблюдатель, – мои слова вырываются низким, хриплым от недавнего напряжения голосом. Я вкладываю в них всю возможную язвительность. – Надеюсь, зрелище тебя развлекло. Или ты здесь для составления доклада? «Падший князь режет грязь. Принять к сведению».

Она поднимается. Движения резкие. Сначала мне кажется,что от страха, но потом понимаю, что нет. От обиды. Хорошо. Пусть злится.

– Меня… прислали за свитками. Я не наблюдала за тобой.

– О, конечно, – я усмехаюсь, звук выходит скрежещущим. – Вы, сияющие, всегда просто случайно оказываетесь там, где можно подглядеть. Что, райская дисциплина ослабла? Или ты та самая овечка, что отбилась от стада?

Её щёки заливаются румянцем, но не от стыда. От гнева. Интересно.

– Я не овечка. И ты не имеешь права…

– Право? – я перебиваю её, делая шаг внутрь.

Воздух вокруг меня колеблется от исходящего жара. Моя тень тянется по полу к её ногам, любопытная.

– Я имею право на многое, ангел. Особенно здесь, на этой свалке между мирами. Твое право кончается там, где начинается мой клинок. А он только что утолил жажду. Так что советую тебе взять свои… свитки, – я бросаю презрительный взгляд на пергаменты, – и убраться обратно в свою позолоченную клетку.

Я жду, что она задрожит. Повернётся и побежит, но её взгляд не дрогнул. Он стал острее. И в её глазах, в этой немыслимой глубине, я вижу не свой отражённый гнев, а что-то иное. Почти… понимание. Как будто она видит не мою мощь, а то, что прячется за ней.

– Я не в клетке, – отвечает она, и её тихий голос вдруг звенит, как идеально отточенная сталь. – А ты… ты просто злишься, потому что тебя увидели. Увидели не принцем, не правителем… а тем, кто вынужден отбиваться от грязи на задворках миров.

Тишина повисает между нами, густая и звенящая. Никто. Никто за всю вечность моей бесконечной жизни не осмеливался сказать мне такое, никто не смотрел сквозь титул и силу так прямо.

Внутри поднимается ярость, горячая и слепая. Мои глаза, я уверен, вспыхивают кровавым золотом, освещая её бледное лицо и пыль в воздухе. Тень у моих ног дергается, сжимаясь в угрожающий коготь.

Я медленно приближаюсь, не для удара, нет. Этого храброго ангелочка я никогда не ударю. А чтобы раздавить её своим присутствием.

– Храбрая, – шиплю я, и в этом слове нет ничего, кроме холодной констатации опасного факта. – Глупая, но храбрая. Тебя как зовут, ангелок, который тычет пальцем в раны, которых не понимает?

Она не отступает ни на шаг.

– Селеста.

Я повторяю. «Се-лес-та». Разделяю имя на слоги, обжигаю ими язык. Оно странное, мелодичное. Не похожее на грубые, гортанные имена моих подданных.

– Ну что ж, Селеста. Беги. Пока я не передумал и не решил, что одинокому князю в изгнании могла бы пригодиться… живая игрушка, чтобы скрасить вечность.

Это финальная точка. Оскорбление, которое заставит её сломаться, но она лишь наклоняется, подбирает самый большой свиток с пола и, не сводя с меня этого невыносимо глубокого взгляда, говорит:

– Я не игрушка. И ты не так страшен, как пытаешься казаться, хоть и идиот.

Затем Селеста разворачивается и идет прочь. Не бежит, а именно идет. С прямой спиной, не оглядываясь. И лишь лёгкое, почти невидимое дрожание её крыльев выдает напряжение.

Я смотрю ей вслед, и ярость во мне медленно оседает, оставляя после себя странную, щемящую пустоту. И ощущение… искры. Острой, обжигающей, опасной. Как будто я дотронулся до чистого, незащищённого провода. Она ненавидит меня. Я презираю её и всё, что она олицетворяет. Но в этот миг, когда её слова пронзили мою броню, я почувствовал что-то помимо гнева.

Я почувствовал что-то древнее, давно забытое. И это страшнее и желаннее любой битвы.