Третье испытание, лабиринт

День третьего испытания

Утро двадцать четвёртого июня выдалось душным и тревожным. Солнце, поднявшееся над Хогвартсом, было каким-то белесым, выцветшим, словно даже оно не хотело смотреть на то, что должно было произойти сегодня вечером. Воздух застыл, тяжёлый и влажный, предвещая грозу, которая, может быть, так и не разразится, но будет висеть над головами невысказанной угрозой до самой ночи.

Александра проснулась раньше всех. Она лежала на спине, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри неё, где-то под сердцем, пульсирует холодный, липкий комок. Это было не обычное волнение перед боем, не тот знакомый, мобилизующий страх, который она умела превращать в оружие. Это было что-то другое. Глубинное. Древнее. Предчувствие.

Она пыталась отогнать его, убеждая себя, что это просто нервы, что всё будет хорошо, что она готова. Но комок не таял. Он рос, расползался по венам, делая кровь тяжёлой, как ртуть.

За завтраком она почти ничего не ела. Сидела, машинально ковыряя вилкой овсянку, и смотрела куда-то сквозь стол. Агата, сидевшая рядом, молча положила ладонь на её руку. Тёплая, живая, успокаивающая. Но даже это не помогло.

— Сань, — тихо позвала Ольга, наклоняясь к ней. — Ты как? Зелёная вся.

— В порядке, — ответила Александра, и голос её прозвучал так, будто говорила не она, а кто-то другой, со стороны.

Они не поверили. Но никто не стал давить. Знали: перед боем каждому нужно своё пространство.

Джордж появился у выхода из Большого зала. Он ждал её, прислонившись к колонне, и при виде Александры его лицо, обычно такое открытое и весёлое, стало серьёзным. Он подошёл, взял её за руку, и его пальцы, тёплые и сильные, сжали её ладонь.

— Ты как? — спросил он, глядя прямо в глаза.

— Нормально, — соврала она.

Он не поверил. Но тоже не стал давить. Просто притянул её к себе и обнял — крепко, надёжно, так, что на секунду ей показалось, что всё действительно будет хорошо.

— Я буду ждать, — сказал он ей в макушку. — Ты выйдешь. Поняла?

— Поняла, — прошептала она в его свитер, пахнущий дымом и чем-то родным.

Он отстранился, заглянул ей в лицо и улыбнулся — той самой, тёплой улыбкой, которая была только для неё.

— И помни: если там будет страшно, просто думай о том, что после всего этого я покажу тебе одно своё новое изобретение. Оно, правда, пока взрывается, но в хорошем смысле.

Она не смогла сдержать улыбку. Пусть слабую, пусть натянутую, но улыбку.

— Иди уже, — сказал он, отпуская её руку. — А то опоздаешь на собственное испытание. Неловко получится.

***

Вечер опустился на Хогвартс быстро, как занавес перед премьерой. Зрители собирались на трибунах, возведённых вокруг огромной живой изгороди, уходящей в темноту. Лабиринт казался чудовищем, притаившимся в ожидании жертв. Его стены из колючего кустарника вздымались высоко в небо, скрывая то, что ждало внутри.

Александра стояла у входа вместе с другими чемпионами. Виктор Крам, мрачный и сосредоточенный, сжимал палочку так, что костяшки побелели. Седрик Диггори, бледный, но решительный, ловил ободряющие взгляды с трибун. Гарри Поттер, самый юный из всех, казался маленьким и беззащитным рядом с остальными, но в его зелёных глазах горел тот самый огонь, который уже не раз вытаскивал его из передряг.

Александра смотрела на них и чувствовала, как предчувствие внутри неё разрастается до невыносимых размеров. Ей хотелось закричать, остановить всё, сказать, что сегодня произойдёт что-то ужасное, что нельзя туда идти. Но она молчала. Потому что не могла объяснить. Потому что это был просто страх. Просто нервы. Просто…

Рог прозвучал неожиданно громко, разрывая вечернюю тишину.

Первым в лабиринт вошёл Виктор Крам. За ним — Седрик. Потом Гарри.

Очередь Александры.

Она сделала шаг вперёд, и стены лабиринта сомкнулись за её спиной, отрезая от мира, от света, от людей, которые в неё верили.

***

Сначала всё было нормально. Она двигалась по извилистым коридорам, палочка в руке светилась ровным, уверенным светом, освещая путь на пару шагов вперёд. Она слышала собственное дыхание, чувствовала запах сырой земли и прелой листвы, отмечала про себя каждую развилку, каждый поворот, как учили.

Но чем дальше она уходила вглубь, тем сильнее менялось всё вокруг.

Воздух становился гуще, тяжелее. Свет палочки начал мерцать, отбрасывая длинные, искажённые тени, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. Шевелились. Дышали.

Александра остановилась, прислушиваясь к себе. Предчувствие, мучившее её весь день, вдруг трансформировалось во что-то иное. Внутри неё закипала злость. Горячая, иррациональная, всепоглощающая.

На кого? За что?

Она не знала. Но злость росла, распирала грудную клетку, требовала выхода. Ей хотелось ударить по этим ненавистным стенам, разрезать их заклинанием, сжечь дотла. Хотелось кричать, рвать, уничтожать.

Она шла, и каждый шаг давался всё тяжелее. Голова кружилась, мысли путались, накладывались одна на другую, создавая немыслимый, чудовищный коктейль из страха, ярости и отчаяния.

Она попыталась прошептать заговор от тёмных сил — тот самый, которому учила их Учительница на занятиях «тихой магией». Слова, знакомые и родные, вдруг стали чужими. Язык заплетался, звуки выходили неправильными, искажёнными, будто кто-то другой, сидящий глубоко внутри неё, переставлял буквы местами.

— Светом тьму... — шептала она, но с губ срывалось:  Тьмой свет...

— Защитой окружи... — а выходило:  Откройся, впусти...

Она не понимала, что говорит. Сознание мутилось, реальность плыла, и вот уже стены лабиринта перестали быть просто стенами. Они дышали. Они смотрели.

Александра остановилась, тяжело дыша. Её палочка дрожала в руке, свет от неё метался, выхватывая из темноты то корни, то камни, то чьи-то лица.

Лица.

Она увидела их. Сначала — родителей. Мать стояла в нескольких шагах, и на её лице было такое выражение, какого Александра никогда не видела: не любовь, не гордость, а холодное, отстранённое презрение. Отец, стоящий рядом, смотрел сквозь неё, будто её не существовало. Потом они отвернулись и ушли, растворившись в темноте.

— Нет, — прошептала она, делая шаг вперёд. — Постойте...

Но на их месте уже появились другие. Агата. Она стояла, сложив руки на груди, и в её тёплых, всегда таких понимающих глазах сейчас была только жалость. Та самая жалость, которую Александра ненавидела больше всего.

— Ты слабая, — сказала Агата, и голос её звучал чуждо, холодно. — Ты не справишься. Ты всегда была слабой, просто мы молчали.

— Нет, — выдохнула Александра, пятясь.

Но Агата уже таяла, превращаясь в Дарину. Казачка стояла, подбоченившись, и в её взгляде горела не привычная верность, а презрение.

— Предательница, — бросила она. — Ты думала, мы за тобой пойдём? Мы шли за собой. А ты просто была рядом.

И она исчезла.

Ольга. Илья. Тарас. Богдан. Артур. Бат. Лев. Марина. Лариса. Сардаана. Алтана. Степан. Все они появлялись из темноты, смотрели на неё с осуждением, с презрением, с жалостью, и уходили, оставляя после себя пустоту и леденящий холод.

Последним появился Джордж.

Он стоял совсем близко, его рыжие волосы тускло мерцали в свете её умирающей палочки. Он смотрел на неё, и в его глазах, обычно таких тёплых и живых, сейчас была лишь пустота.

— Ты же знаешь, — сказал он, и голос его звучал ровно, без единой эмоции. — Всё это было игрой. Просто весело провели время. Не больше.

— Нет, — выдохнула Александра, и по щекам её потекли слёзы. — Ты не такой. Ты не можешь...

— Могу, — ответил он со злой улыбкой и тоже отвернулся.

Александра закричала. Крик вырвался из самой глубины, из того места, где ещё минуту назад жила надежда. Она бросилась вперёд, пытаясь удержать его, но руки хватали лишь пустоту, лишь холодный, липкий воздух лабиринта.

Она упала на колени. Палочка вывалилась из ослабевших пальцев, погасла. Темнота навалилась со всех сторон, тяжёлая, беспросветная.

Она не знала, сколько так просидела. Минуту? Час? Время потеряло значение. Внутри неё больше ничего не было. Ни страха, ни злости, ни надежды. Только пустота.

И вдруг, сквозь эту пустоту, сквозь вату в ушах, пробились голоса. Далёкие, едва слышные, но такие живые, такие настоящие.

— ...надо спешить, Гарри! — это был Седрик.— Я знаю, но Кубок уже близко, я чувствую...

Александра вздрогнула. Сознание, на миг прояснившись, ударило болью в висках. Она попыталась встать, опираясь на руки, и тут же вскрикнула — что-то острое, живое впилось ей в запястье.

Корни.

Они вылезали из земли, извиваясь, как змеи, обвивая её ноги, руки, талию. Она рванулась, пытаясь вырваться, но хватка становилась только крепче. Корни тянули её вниз, в сырую, холодную землю, в ту самую темноту, из которой она только начала выбираться.

— Нет! — закричала она, бросая последние силы на борьбу. — Пустите!

Она рвала их руками, пыталась оторвать от себя, но они множились, лезли отовсюду, оплетали её, как паутину. Она задыхалась. Земля лезла в рот, в нос. Мир сужался до точки, до последнего, отчаянного удара сердца.

И вдруг — отпустило.

Её вышвырнуло наружу с такой силой, что она, пролетев несколько метров, рухнула на мокрую траву, больно ударившись плечом. Свет факелов ослепил. Крики зрителей оглушили. Она лежала, распластавшись, и жадно глотала воздух, не в силах пошевелиться.

Кто-то подбежал, склонился над ней. Чьи-то руки помогли перевернуться. Она увидела над собой небо — тёмное, звёздное, живое.

— Гонсалес! Александра! Ты слышишь меня?

Голос был далёким, но знакомым. Она попыталась сфокусировать взгляд и увидела Виктора Крама. Он стоял рядом, мокрый, бледный, но живой. Его уже вытащили. Значит, она вторая.

Она попыталась ответить, но из горла вырвался только хрип. Лёгкие горели, в глазах всё ещё стояли те лица — родители, Агата, Джордж. Те, кто отвернулись.

— Где... — прошептала она, не зная даже, кого спрашивает. — Где они?

Крам понял по-своему.

— Диггори и Поттер ещё в лабиринте. Ждём.

Александра закрыла глаза, чувствуя, как слёзы, горячие и солёные, снова текут по вискам в траву. Это были слёзы облегчения. Потому что то, что она видела там, внизу, было неправдой. Иллюзией. Ложью лабиринта.

Но боль от этих видений останется с ней надолго. Может быть, навсегда.

Кто-то накинул на неё одеяло. Кто-то поднёс к губам флягу с водой. Она пила, давясь и кашляя, и постепенно реальность возвращалась. Звуки обретали чёткость. Она слышала, как на трибунах перешёптываются, как судьи о чём-то спорят, как где-то далеко, за пределами лабиринта, бьётся живое, настоящее сердце Хогвартса.

Александра лежала на мокрой траве, чувствуя, как холод пробирается сквозь одежду, но не в силах даже пошевелиться, чтобы подняться. Лёгкие всё ещё горели после того удушья, когда корни тащили её вниз, в сырую, чёрную землю. Глаза, только что видевшие лица тех, кого она любила, полные презрения и отчуждения, теперь были устремлены в небо, где одна за другой зажигались холодные, равнодушные звёзды.

Кто-то коснулся её плеча. Она вздрогнула, но не успела даже повернуть головы, как оказалась в кольце рук — сильных, дрожащих, невероятно родных.

— Саша, — голос Джорджа срывался, в нём не было ни привычной шутливости, ни лёгкости. Только боль, облегчение и что-то ещё, такое глубокое, что слова были бессильны. — Саша, ты жива. Я думал... я не знаю, что я думал.

Он прижимал её к себе так крепко, будто боялся, что она снова исчезнет, растворится в темноте лабиринта. Она чувствовала, как бьётся его сердце — бешено, испуганно, как заячье, и это было так непохоже на его обычную беззаботность, что у неё самой защипало в глазах.

— Я здесь, — прошептала она, утыкаясь лицом в его свитер.

Из-за спин пробивались другие голоса. Кто-то из хогвартсцев — кажется, это были те самые девушки с её факультета поддержки, которые всегда тепло улыбались ей в коридорах — помогли ей подняться, подхватили под локти, когда ноги подкосились.

— Давайте к трибунам, — услышала она чей-то голос. — Ей нужно сесть, согреться, прийти в себя.

Её вели, почти несли, но она чувствовала рядом с собой тех, кто был важнее всего. Джордж не отпускал её руки, сжимая пальцы так, что, наверное, останутся синяки, но это было приятно — чувствовать эту боль, живую, настоящую. С другой стороны шагала Агата, её светлые волосы растрепались, лицо было бледным, но в глазах стояли слёзы — не от горя, от облегчения.

— Дурочка, — шептала она. — Дурочка ты моя. Мы так перепугались, когда тебя выбросило... Ты не дышала сначала, мы уж думали...

— Да дышу я, жива, — выдохнула Александра.

Алексей, молчаливый и суровый, шёл чуть поодаль, но его присутствие чувствовалось так же отчётливо, как и остальных. Он не говорил ничего, но его взгляд, цепкий и внимательный, следил за каждым её движением, готовый в любой момент подхватить, если она упадёт.

Остальные ребята из отряда мельтешили рядом, как встревоженные птицы. Ольга то появлялась, то исчезала, всё время совала ей в руки то флягу с водой, то какое-то питьё, приговаривая: «Пей, пей, это Марина на крайний случай заварила». Дарина, бледная и напряжённая, шла чуть сзади, но когда их взгляды встречались, коротко кивала — по-своему, по-казацки, но в этом кивке было столько поддержки, сколько не выразить словами. Илья и Алтана держались вместе, и даже в этой суматохе между ними чувствовалась та особая связь, которая делала их парой. Тарас и Богдан переговаривались о чём-то с целителями, явно выясняя, не нужна ли Александре более серьёзная помощь. Сардаана и Лариса молча несли пледы и одеяла, которыми тут же укутывали её, несмотря на тёплый вечер.

Они усадили её на скамью у трибун. Кто-то подложил под спину подушку, кто-то сунул в руки горячую кружку. И только тогда, когда она, наконец, смогла сделать глубокий вдох, не чувствуя боли в лёгких, она заметила Её.

Хозяйка Медной горы стояла рядом, чуть поодаль, но так близко, что Александра чувствовала исходящую от неё силу и спокойствие. Её малахитовое платье в свете факелов отливало тёмной зеленью, лицо было непроницаемо, но рука, лежащая на плече Александры, была тяжёлой и тёплой. Она гладила её по плечу — медленно, успокаивающе, как гладят маленьких детей, когда те просыпаются от ночного кошмара.

— Ты справилась, — тихо сказала Хозяйка, и в её голосе, обычно таком суровом и отстранённом, сейчас звучала гордость. — Там было страшно. Но ты вышла.

Александра кивнула, не в силах говорить. Ей было хорошо. Несмотря на боль, на страх, на те чудовищные видения, которые всё ещё стояли перед глазами, ей было хорошо. Потому что рядом были они. Её люди. Её крепость. Иллюзии лабиринта рассыпались в прах перед этой живой, дышащей реальностью.

Джордж сидел рядом, не выпуская её руки. Иногда он подносил её ладонь к своим губам и целовал пальцы — легко, почти невесомо, и от этих прикосновений внутри разливалось тепло, такое нужное сейчас.

Агата устроилась у её ног, положив голову ей на колени, и Александра машинально перебирала её светлые волосы, как делала сотни раз в их уютные, тихие вечера. Алексей стоял за спиной, охраняя покой, и его молчаливое присутствие было надёжнее любой магии.

Время текло медленно, тягуче. Она не считала минут, не думала о том, что происходит в лабиринте. Просто сидела, согреваемая теплом своих людей, и постепенно напряжение отпускало мышцу за мышцей, судорогу за судорогой.

И вдруг тишину разорвал крик.

Не просто крик — вопль, полный восторга, ликования, невероятного облегчения. Толпа на трибунах взорвалась. Все вскочили с мест, замахали руками, закричали, заплакали.

Александра резко выпрямилась, вглядываясь в сторону лабиринта.

Оттуда, из тёмного проёма, выходили двое. Гарри Поттер, шатающийся, бледный, как полотно, и... Седрик Диггори. Они шли вместе, рука об руку, и в руке Гарри был Кубок Турнира.

— Седрик! — заорали с трибун. — Гарри! Они вернулись! Оба!

Люди срывали голоса, обнимались, плакали от счастья. Александра почувствовала, как на её собственных глазах выступают слёзы — от облегчения, от радости, от того, что всё закончилось хорошо, что все живы.

Она попыталась встать, чтобы встретить их, чтобы присоединиться к этому всеобщему ликованию, но что-то её остановило. Какая-то неправильность в фигурах выходящих. Седрик шёл как-то странно, неестественно, его голова была опущена, а ноги...

— Нет, — выдохнула Агата, тоже вскакивая.

Первыми подбежали к Гарри. Кто-то из судей, Амикус, кто-то из профессоров. И вдруг тишина — страшная, звенящая, мёртвая тишина — рухнула на стадион, погребая под собой только что бушевавшую радость.

Седрик упал. Не пошёл, не сел — именно упал, как сломанная кукла, безвольной грудой на траву. И тогда все увидели. Он был мёртв. Его лицо, такое молодое, такое красивое, было безжизненным, застывшим в последней, невысказанной гримасе.

Гарри стоял над ним на коленях, его губы шевелились, но слов не было слышно. А потом он закричал. Заорал так, что у каждого внутри что-то оборвалось.

— Он вернулся! Волан-де-Морт вернулся! Седрика убил Волан-де-Морт!

Стадион взорвался криками — ужаса, неверия, паники. Кто-то рыдал, кто-то выкрикивал проклятия, кто-то просто замер, не в силах осознать услышанное.

Александра стояла впереди своего отряда. Она не помнила, как поднялась, как оказалась здесь, в первом ряду своих людей. Но она стояла — прямо, не шатаясь, вцепившись в руку Джорджа с одной стороны и в плечо Алексея с другой. За её спиной, плотным, нерушимым строем, замерли все шестнадцать.

Хозяйка Медной горы шагнула вперёд и встала рядом, положив тяжёлую ладонь на затылок Александры — жест защиты, жестокий и тёплый одновременно.

— Ты слышишь? — тихо спросила наставница. — Война начинается.

Александра смотрела на Гарри Поттера, стоящего на коленях над телом друга, на мечущихся профессоров, на Дамблдора, чьё лицо вдруг стало серым и старым, на толпу, разрываемую между горем и ужасом.