Грохот падения и ледяная тишина

Воздух в зале казался раскаленным свинцом. Каждый вдох отзывался в моем горле острой резью, будто я глотала битое стекло. Сознание слегка плыло, края площадки подернулись туманной дымкой, но я упрямо сжимала кулаки до белых костяшек.

Тренер Ирихата хмурился, переводя взгляд с планшета на мое бледное лицо. Тоору и вовсе был сам не свой — он то и дело порывался подойти к судьям и попросить замену, но я лишь качала головой, впиваясь ногтями в ладони.

— Мизуки, это безумие, — прошипел брат, хватая меня за плечо перед самым выходом на поле. — Ты едва стоишь на ногах. Твоё «я сама» сейчас выйдет нам боком.

Но тут из толпы зрителей, пришедших посмотреть на «чудо-сестру», донесся отчетливый, едкий шепот:

— Смотрите, как Ойкава-сан над ней трясется. О ней пекутся так, будто она единственная волейболистка в мире. Просто девчонка с громкой фамилией, а капризов — как у принцессы.Эти слова ударили больнее, чем воспаление в горле. Внутри вспыхнула ярость — холодная, колючая, та самая, что заставляла меня в детстве тренироваться до темноты. Я сбросила руку брата.

— Пусти, Тоору. Я выйду. И я доиграю.

Матч против Карасуно превратился в бесконечный марафон боли. «Вороны» летали по площадке, Хината носился как заведенный, а Кагеяма раздавал пасы с пугающей точностью. Каждый мой прыжок отдавался пульсацией в висках. Я принимала мячи, чувствуя, как руки немеют от ударов, но не позволяла себе даже поморщиться.

Осаму Мия наблюдал за игрой с трибун. Я видела его краем глаза — он сидел неподвижно, сложив руки на груди. В его взгляде не было жалости, только странное, напряженное ожидание. Он видел, что я на пределе.

Счет 24:24. Второй сет. Напряжение в зале можно было резать ножом. Моё зрение начало сужаться до размеров волейбольного мяча — Мизу-чан, последний рывок! — крикнул Тоору.

Мяч взлетел. Я рванулась к сетке, отвлекая на себя блок. Кагеяма и Тсукишима дернулись в мою сторону, ожидая атаки от «кошечки», но это была ловушка. Тоору, заметив мою слабость, в последний момент сам перебросил мяч через сетку — его фирменный финт связующего.

Мяч коснулся пола на стороне Карасуно. 25:24. Победа.

В ту же секунду, как свисток оповестил об окончании игры, мир вокруг меня окончательно потерял устойчивость. Ноги стали ватными, и я рухнула на колени прямо посреди площадки. Гул в ушах заглушил крики радости моих сокомандников.И снова этот шепот. Зал, вместо того чтобы аплодировать, затих в предвкушении скандала или слабости.

— Видали? Свалилась. Всё-таки показуха.

— Ну вот, теперь Ойкава её на руках выносить будет. Театральщина...

Я уперлась ладонями в холодный паркет, пытаясь выровнять дыхание. Горло разрывало так, что я боялась даже кашлянуть — думала, просто потеряю сознание от боли. Перед глазами поплыли черные круги.

Тоору уже был рядом, он что-то кричал, отпихивая любопытных, но первым ко мне прорвался не он.Чьи-то сильные руки подхватили меня под локти, не давая окончательно распластаться по полу. Знакомый запах онигири и холодного спортивного зала. Я подняла голову и встретилась со спокойным взглядом серо-голубых глаз.

— Хватит строить из себя героя, Мизуки, — негромко сказал Осаму Мия. Его голос прозвучал удивительно четко сквозь шум в моей голове. Он проигнорировал косые взгляды зрителей и яростный взгляд моего брата. — Ты победила. Теперь имеешь право быть слабой.

Он буквально поднял меня на ноги, придерживая так крепко, что я чувствовала тепло его тела сквозь форму.

— Эй, Мия! А ну отошел от моей сестры! — Тоору подлетел к нам, выглядя как разъяренный лев.Осаму даже не вздрогнул. Он лишь крепче сжал мои плечи.

— Она дышать не может, Ойкава. Принеси воды и позови врача вместо того, чтобы орать на весь зал.

Я закрыла глаза, прислонившись лбом к плечу Осаму. Мне было всё равно, что там шепчут люди. Сейчас, в этом кольце его рук, тишина была куда приятнее, чем любая победа