Глава 17

Боль не ушла, когда её зафиксировали.

Она просто изменилась.

Сначала она была острой — режущей, белой, такой, от которой хочется вырваться из собственного тела. Потом стала глубокой, тянущей, тяжёлой. Боль перестала кричать и начала жить внутри — в каждой клетке, в каждом вдохе.

Рей очнулась в больничной палате.

Потолок был слишком белым. Свет — слишком ярким. Воздух пах антисептиком и чем-то ещё — холодным, стерильным, лишённым жизни.

Она попыталась пошевелиться.

И тут же пожалела.

Рука была зафиксирована — гипс, тугая повязка, неподвижность. Голова гудела, нос болел тупо и настойчиво. Лицо стягивало, будто её собрали заново, но неаккуратно.

Она зажмурилась.

Где лёд?Где шум?Где контроль?

— Очнулась, — сказал знакомый голос.

Рей открыла глаза.

Ваймак сидел рядом. Не в форме, не в тренерской позе — просто сидел. Уставший, жёсткий, настоящий. Он смотрел на неё внимательно, но без давления.

— Не пытайся вставать, — сказал он. — Ты пока не герой.

— Я и не... — она осеклась. Голос сорвался, стал хриплым. — Что со мной?

— Перелом руки, — коротко. — Перелом носа. Сотрясение. Сильное истощение.

Последние слова прозвучали как приговор.

Рей уставилась в потолок.

— Я... — начала она. И замолчала.

— Тренироваться нельзя, — сказал Ваймак раньше, чем она успела договорить. — Минимум несколько месяцев. Потом — реабилитация. И только потом мы вообще будем говорить о возвращении.

Слова ударили сильнее боли.

— Нет, — выдохнула она.

— Да, — спокойно ответил он.

— Я не могу, — её дыхание сбилось. — У меня сезон. Отбор. Международные старты. Я не могу просто...

— Ты можешь, — перебил он. — Потому что иначе ты себя угробишь.

Она повернула голову к нему резко — и тут же застонала.

— Вы не понимаете, — прошептала она. — Если я остановлюсь...

— Ты умрёшь не на льду, — сказал Ваймак жёстко. — А в нём.

Он наклонился ближе.

— Ты уже была на грани, Рей. И если бы ты не дошла до нас — мы бы сейчас говорили совсем о другом.

Она замолчала.

Если бы не дошла.

Пустота начала расползаться изнутри медленно, но неотвратимо. Не паника. Не истерика. А именно пустота — чёрная, вязкая, засасывающая.

— А если... — голос её дрогнул. — Если я больше не смогу?

Ваймак не ответил сразу.

— Тогда мы будем разбираться с этим вместе, — сказал он наконец. — Но сейчас твоя задача — выжить. Не кататься. Не доказывать. Просто — выжить.

Она отвернулась.

Слёзы подступили внезапно. Не громко. Не бурно. Просто текли, тихо, по вискам, в подушку.

— Я не знаю, кто я без спорта, — прошептала она.

Это было самое страшное признание в её жизни.

Дверь тихо скрипнула.

— Можно? — осторожно спросил Ники.

За ним стояли остальные. Не всей толпой — по одному, по двое. Будто боялись нарушить хрупкое равновесие.

— Недолго, — сказал Ваймак и встал. — Я буду рядом.

Он ушёл, но не далеко.

Ники подошёл первым. В руках — пакет.

— Мы... эм... — он замялся, потом выдохнул. — Мы не знали, что принести. Поэтому принесли всё.

Он начал выкладывать: сок, фрукты, печенье, какие-то странные конфеты, журнал, мягкий плед.

— Без давления, — быстро добавил он, заметив её взгляд. — Просто чтобы было.

Рей кивнула.

— Спасибо.

Это слово далось трудно.

Кевин стоял в стороне. Он не подходил. Просто смотрел. Лицо — напряжённое, виноватое, почти сломанное.

— Ты не виноват, — сказала она тихо, не глядя на него.

— Я должен был остановить тебя, — ответил он.

— Ты пытался.

Он сжал губы.

— Прости.

Она посмотрела на него.

— Я жива, — сказала она. — Пока этого достаточно.

Эндрю стоял у стены. Руки в карманах. Лицо — закрытое.

— Рей-Рей, ты идиотка, — сказал он.

Рей слабо усмехнулась.

— Я знаю.

— Но ты пришла, — добавил он. — Значит, хотела жить.

Она задумалась.

— Наверное.

Он кивнул — коротко, удовлетворённо.

Когда они ушли, палата снова погрузилась в тишину.

Рей осталась одна.

Без льда.Без графиков.Без цифр.

Только тело — сломанное, живое.И будущее — пугающе пустое.

Она прижала к себе Беззубика.

— Я не знаю, что делать, — прошептала она.

Игрушка молчала.

Но впервые в жизни Рей не чувствовала, что должна знать ответ немедленно.

И это пугало.

И — странным образом — давало надежду.