Самый лучший папа и дядя, и мама

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь кружевную занавеску в гостиной над «Волшебными Вредителями Уизли», поймал в свою золотую паутину облако ярко-медной пыли. Пыль висела в воздухе, медленно вращаясь, и издавала тихое, довольное попискивание. Это был побочный эффект нового «пылесборника-невидимки» — устройства, которое должно было незаметно убирать пыль, но вместо этого окрашивало её в яркие цвета и заставляла петь детские песенки.

Из этого облака, как торпеда, вынырнула шестилетняя Амели Поттер-Уизли. Её собственные волосы, унаследовавшие мамин новый, огненный оттенок, но папины дикие вихры, торчали в разные стороны и были покрыты блёстками сиреневого и зелёного цвета (остатки от «взрывающихся конфетти-конфет», испытанных накануне). В одной руке она сжимала игрушечную палочку, которая то и дело выстреливала пузырями в виде летучих мышей, в другой — полуобглоданное печенье в форме гиппогрифа.

— МАМА! ПАПА СНОВА СДЕЛАЛ, ЧТОБЫ ДЖИН-ДЖИН ЧИХАЛА РАДУГОЙ! — протрубила она на всю квартиру, не проявляя ни малейшего признака недовольства. Скорее, с гордостью за семейные достижения.

Из кухни, пахнущей чем-то подгоревшим (Эмма пыталась освоить новое заклинание для идеального суфле) и корицей, появилась её мать. Эмма Поттер-Уизли. На её лице уже не было прежней ледяной строгости, только тёплые морщинки у глаз от постоянной улыбки и лёгкое, хроническое выражение «я-сейчас-всё-это-разберу-логически». На ней был фартук, забрызганный чем-то шоколадным, а в волосах — та же сиреневая блёстка, что и у дочери.— Амели, правило номер семь? — спросила она ровным голосом.Девочка на мгновение задумалась, перебирая в памяти длинный список домашних правил, большая часть из которых начиналась со слов «Никогда не…» и заканчивалась «…без присутствия хотя бы одного взрослого, желательно тёти Гермионы».— Не сообщать о результатах незаконченных экспериментов до оценки степени разрушений? — предположила она.— Правило номер четыре, — поправила Эмма, снимая фартук. — «Не повышать голос в помещении, если только дом не атакуют дементоры или тётя Перси». Радужный чих Джин-Джин подпадает под категорию «плановых побочных эффектов». Где папа и дядя Джордж?

Как бы в ответ из глубины магазина внизу донёсся приглушённый ВЗРЫВ, за которым последовал довольный смех двух взрослых мужчин и испуганное воркование почтовых сов. Лестница, ведущая вниз, затрепетала под тяжёлыми шагами.

В гостиную ввалились Фред и Джордж. Они были похожи на двух больших, довольных медведей, только вместо меха — рабочие комбинезоны, покрытые сажей, блёстками и какими-то липкими разноцветными пятнами. Фред, её папа, нёс в руках дымящийся… ну, это было похоже на гибрид чайника и драконьей головы, из пасти которой периодически вырывался розовый дымок.— Успех! — объявил он, сияя. — «Чайник-будильник-дракон»! Заваривает чай, будит ароматом жареного бекона и… э-э… пока что немного дымится. Но это мелочи!

— Он ещё выплёвывает леденцы, когда свистит! — добавил Джордж, вытирая сажу со лба и оставляя полосу чистоты, как у клоуна. — Правда, пока только со вкусом сажи и… кажется, перца. Но мы работаем над этим!

Амели смотрела на них с безграничным обожанием. Для неё они были не «самыми ужасными» — они были самыми крутыми. Они могли заставить торт петь, а ковёр — кашлять конфетти. Мама иногда ворчала и что-то говорила про «технику безопасности» и «структурную целостность здания», но Амели знала — мама тоже любит эти безумства. Просто она любит их упорядочивать.

— Папа, а можно я попробую чай? — спросила Амели, уже протягивая руку к драконьей пасти.— Только под наблюдением и после того, как дядя Джордж проверит его на… на что мы там обычно проверяем? — Фред посмотрел на брата.— На взрывоопасность, токсичность и способность вызывать временное обращение в курицу, — на полном серьёзе отчеканил Джордж. — Стандартный протокол.

Эмма вздохнула, но в её вздохе не было раздражения. Была привычная, смиренная любовь.— Прежде чем кто-то что-то попробует, — заявила она, перехватывая инициативу, — все — в ванную. Мыть руки. И лица. И, кажется, волосы. Амели, правило номер два?— «Гигиена — первая защита от непредвиденных магических реакций», — бойко ответила девочка, уже бегом направляясь к ванной.— Видишь? — Фред обнял Эмму за талию, пахнущую палёным суфле, драконьим дымом и домом. — Она будет гением. Как ты.

— Она будет тем, кем захочет, — поправила Эмма, но прижалась к нему. — Но если она унаследует твою склонность подрывать потолок ради «улучшения вентиляции», я официально объявлю вас обоих в розыск.

— Обещаю, следующее изобретение будет максимально… вертикально безопасным, — пообещал Фред, целуя её в висок.

Позже, когда чай (после трёх проверок) оказался просто странным на вкус, но не взрывающимся, они все сидели на большом, уютном диване. Амели, уже чистая и в пижаме с двигающимися рисунками фениксов, дремала у мамы на коленях, убаюканная монотонным спором отца и дяди о том, можно ли использовать взрывную жвачку для мгновенного разогрева пищи. Джордж доказывал, что можно, если правильно рассчитать силу взрыва. Фред утверждал, что еда будет пахнуть порохом, а это — «нишевый рынок».

Эмма смотрела на них — на своего мужа, всё такого же озорного, но теперь с мудрыми морщинками у глаз, на его брата, их верного союзника во всём, на свою дочь, это живое, шумное воплощение их любви и всех пройденных битв. Дом был полон хаоса, незавершённых проектов, волшебной пыли и любви. Самой прочной, самой неразрушимой магии из всех.

Она поймала взгляд Фреда. Он улыбнулся ей — той самой, тихой, тёплой улыбкой, которая была только для неё. Улыбкой, которая говорила: «Смотри, что у нас есть. После всего. Мы это заслужили».

Да, они были, возможно, «самыми ужасными» — непредсказуемыми, взрывоопасными, вечно что-то изобретающими. Но они были её. Её семьёй. Её самым большим, самым прекрасным и самым долгожданным приключением. И ни на что другое она бы не променяла этот сладкий, сумасшедший, полный любви хаос. Ни за что на свете.  

Конец