Глава 95. Командир и его воины

— Командир, ты не обязан этим заниматься.

Чилэг сказал это так, как говорят очевидную вещь, которую всё-таки стоит произнести вслух. Он держал над огнём длинную ветку с насаженными кусками мяса и внимательно следил, чтобы жир не начал капать слишком быстро — иначе пламя резко поднималось и обжигало поверхность.

Отгонбаяр коротко посмотрел на него.

— Я знаю.

Он взял один из кусков мяса, лежащих на грубой деревянной доске, и развернул его так, чтобы лучше видеть плотные жилы. Нож плавно вошёл в мясо, лезвие двигалось вдоль волокон, аккуратно отделяя сухожилия, без излишнего давления.

Несколько мгновений слышался только тихий звук ножа, рассекающего плоть. Рядом потрескивал огонь, иногда хлопая жиром, который падал на угли. Где-то за спинами кто-то громко смеялся, дальше по лагерю раздавались голоса, спорящие о чём-то своём, и звон металла, когда кто-то проверял лезвие сабли. Над кострами висели чёрные котлы, где в жирном бульоне медленно переворачивались куски баранины. Воины сидели кругами, жадно поедая заслуженный ужин и запивали его кислым айрагом.

У костра арбана Субэдэя всё было немного иначе. Котёл у них не висел — мясо было насажено на палки над огнём, медленно подрумяниваясь.

— Остальные варят, — произнёс Отгонбаяр. — А вы решили стать знатными людьми?

Тэсэг даже не поднял головы.

— Варят те, у кого терпения много, — лениво ответил он, переворачивая кусок. — А у нас после тренировок желудки начинают думать быстрее головы.

Чилэг добавил, не отрываясь от работы:

— И котёл у нас вчера треснул.

Тэсэг сразу кивнул.

— Вот видишь. Мы бы рады жить как как все остальные, но судьба против.

Отгонбаяр опустился на корточки рядом с ними и посмотрел на мясо внимательнее.

— Судьба? Как так вышло, что котёл треснул?

— Ну, мы... — начал было Тэсэг, но не закончил. Никто не продолжил, видимо, ответа не было. Чилэг пожал плечами.

Отгонбаяр тихо выдохнул через нос, в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на улыбку.

Он потянулся к мясу, перевернул один из кусков, а потом, не поднимая глаз, добавил:

— Еесли я оставлю вас одних — вы испортите мясо. Котёл уже испортили...

Тэсэг хмыкнул, будто только этого и ждал. Он сидел ближе к огню, почти вытянув ноги к теплу, и лениво подталкивал угли палкой, чтобы пламя не угасало.

— Слышал? — сказал он, повернувшись к Чилэгу. — Командир считает, что мы способны проиграть даже мясу.

Чилэг даже не поднял головы. Он как раз вытирал нож о край ткани и тихо ответил:

— Я проигрывал и более сильным противникам.

Тэсэг фыркнул.

Они обменялись короткими взглядами, и уголок рта Чилэга дёрнулся в ленивой улыбке.

Огонь тихо трещал. Тепло расходилось неравномерно — ближе к пламени воздух становился мягче, почти приятным после ледяного ветра степи, но уже в нескольких шагах от костра холод снова возвращался, обнимая плечи и пробираясь под одежду.

Отгонбаяр сидел именно там — на границе света и темноты. Он специально выбрал это место, чуть в стороне от огня, где пламя только касалось его лица, но не согревало полностью. Привычка держаться немного дальше от центра была почти неосознанной. Даже сейчас, когда рядом сидели люди, к которым у него доверия было больше, чем к кому-либо в этих землях, он всё равно не подходил к самому огню.

Нож снова прошёл по мясу. Отгонбаяр аккуратно отделял лишнее, складывая очищенные куски в одну сторону.

Наконец Тэсэг взглянул на него искоса. Он некоторое время молчал, наблюдая, как командир работает, будто собираясь с мыслями, и только потом сказал:

— Новобранцы сегодня выглядели так нервно, будто ты собираешься убить их на месте.

Отгонбаяр не сразу ответил. Он перевернул кусок мяса, провёл ножом по плотной жиле и только потом сказал:

— Они просто не привыкли думать быстро.

Тэсэг усмехнулся, чуть наклонив голову.

— Нет. Они просто не привыкли, что командир сначала кидает человека в снег, а потом начинает объяснять.

Борэ тихо рассмеялся, не громко, но так, что плечи у него чуть дрогнули.

Отгонбаяр на секунду остановил нож.

Перед глазами неожиданно всплыло лицо того новобранца — упрямое, напряжённое, даже немного злое. Он так уверенно стоял перед ним...

Отгонбаяр медленно выдохнул, возвращаясь к реальности.

— Они должны понять, — сказал он. — Пока ещё есть время.

Тэсэг перевернул мясо над огнём.

— Ты им хорошо объяснил про скорость, командир.

Отгонбаяр слегка склонил голову, словно обдумывая его слова.

— Я немного покривил душой.

Тэсэг приподнял бровь и повернулся к нему, слушая чуть внимательнее.

— О?

Дахун продолжал работать ножом так спокойно, будто говорил о самой обычной вещи.

— Конечно, нужно уметь точно целиться, — сказал он тихо. — Без этого стрела просто потеряется в воздухе.

Он на мгновение поднял взгляд на огонь. Пламя колебалось на ветру, отражаясь в его глазах.

— Но в бою редко есть время на идеальный выстрел.

Борэ перестал точить нож. Он не повернул головы, но стало заметно, что он слушает.

Отгонбаяр медленно провёл лезвием по последнему сухожилию. Оно поддалось, и кусок мяса наконец отделился.

— Ты можешь быть лучшим стрелком, — продолжил он. — Самым зорким. Но если ты слишком долго целишься... Кто-то другой выстрелит быстрее.

В голове Отгонбаяра на секунду вспыхнули образы — слишком быстрые, чтобы их удержать. Скачка. Холодный ветер. Крики людей и ржание лошадей. Стрелы, которые летят почти одновременно, и те короткие мгновения, в которых решается, кто поднимется с земли, а кто останется лежать.

— И тогда уже не важно, насколько ты был точен, — тихо закончил он.

Тэсэг посмотрел на командира внимательнее, чем обычно. На секунду его привычная лёгкость исчезла, и в глазах мелькнула та редкая серьёзность, которая появлялась у него только тогда, когда разговор касался настоящего боя.

Но потом он вдруг улыбнулся, словно сам решил не давать этой тишине задерживаться слишком долго.

— Ну, — сказал он, снова переворачивая мясо. — Значит, ты не совсем врёшь новобранцам.

Отгонбаяр тихо фыркнул.

— Не совсем.

Разговор вокруг костра постепенно снова ожил. Кто-то из воинов неподалёку начал спорить о том, кому достанется самый большой кусок. Кто-то рассказывал историю о том, как прошлой весной его лошадь сбросила его прямо в грязь перед всем отрядом. Смех раздался сразу в нескольких местах.

Отгонбаяр молча слушал их.

Вокруг костра уже начали усаживаться другие воины десятка. Кто-то приносил деревянные чаши, кто-то садился в развалочку, вытягивая ноги к теплу.

— Если это последний кусок, — сказал знакомый голос, — я готов драться.

Тэсэг сразу поднял голову.

— Субэдэй!

Он вскочил раньше, чем тот успел подойти ближе, и хлопнул его по плечу так, что тот чуть покачнулся.

— Смотрите-ка, — объявил Тэсэг всем вокруг. — Наш парень теперь важный.

Чилэг тоже поднялся, его широкие плечи на мгновение заслонили огонь.

— Арбан-тар, — сказал он спокойно и протянул руку.

Субэдэй пожал её, но на лице его появилась неловкая улыбка.

— Ещё не привык.

— Привыкай, — фыркнул Тэсэг. — Теперь тебе придётся кричать на людей вместо Отгонбаяра. Теперь ты командир Харгаса.

Дахун поднял взгляд на Субэдэя. В свете огня его лицо казалось старше, чем днём, когда Отгонбаяр раздавал задания. Он действительно был старше многих в Харгасе — пережил больше зим, больше переходов, и это всегда чувствовалось в его спокойствии.

Отгонбаяр кивнул.

— Садись. Мясо почти готово.

Субэдэй присел рядом с ними, потирая руки у огня.

— Я думал, у командиров сотни ужин лучше. Почему ты сидишь с нами?

Отгонбаяр пожал плечами.

— Хочу. Приятно сидеть с Харгасом, более привычно.

Дахун протянул Субэдэю нож.

— Поздравляю, — сказал он коротко.

Арбан-тар на секунду замер, принимая нож.

— Спасибо.

Потом тихо добавил:

— Я давно этого хотел.

Тэсэг ухмыльнулся.

— Мы заметили.

Субэдэй пожал плечами.

Отгонбаяр смотрел на него несколько секунд. Он помнил, каким он пришёл в их десятку — молчаливым, внимательным, всегда чуть впереди остальных, когда дело доходило до тренировок. Он никогда не был самым сильным или самым быстрым, но он смотрел на войну так, будто собирался пройти по всем её ступеням.

— Ты справишься, — произнёс он.

Субэдэй коротко кивнул.

Они замолчали на несколько мгновений. Чилэг перевернул мясо, и жир снова зашипел на углях.

Тэсэг, как всегда, не выдержал первым.

— Ну что, — сказал он, растягивая слова. — Раз уж мы собрались у костра как братья... расскажи, как ты вообще решил стать командиром.

Субэдэй усмехнулся.

— Просто решил.

— Лжёшь, — мгновенно сказал Тэсэг.

Субэдэй бросил в него короткий взгляд.

— Мне всегда нравилась армия. В нашем улусе[1] почти все мужчины служили. Мой дед водил людей в походы ещё до моего рождения. Отец был дахуном.

( 1 — Улус — это исторический термин тюркских и монгольских народов, означающий «народ», «государство» или «удел» (территория под управлением хана)

Он немного помолчал.

— Я хотел так же.

— Хотел кричать на людей? — уточнил Тэсэг.

— Хотел, чтобы люди слушали и видели во мне кого-то важного.

Это прозвучало серьёзнее. Он действительно хотел идти дальше, выше и быстрее.

И в этом не было ничего постыдного по мнению сидящих рядом, хотя Субэдэй боялся, что его осудят.

Тэсэг фыркнул, но без насмешки. Он кивнул в сторону Отгонбаяра.

— Наш командир тоже любит, когда его слушают.

Дахун даже не поднял глаз.

— Ты говоришь слишком много.

— Это моя главная черта.

Чилэг тихо усмехнулся и Тэсэг повернулся к нему.

— А вот у Чилэга никакой главной черты нет.

Чилэг поднял бровь.

— Я сильный.

— Ты огромный, — поправил Тэсэг. — Это немного другое.

Отгонбаяр краем глаза посмотрел на него.

И правда.

Чилэг был младше всех у костра — четырнадцать лет. Но сидел он так, что казался старше и шире любого взрослого воина. Плечи у него были как у быка, руки тяжёлые, ноги сильные. Во время тренировок в армии Хонгорууд он стал ещё больше и крепче.

— Кто же твои родители, раз ты такой сильный? Боги? Если и боги... У тебя дома всё было спокойно? — спросил Субэдэй.

Чилэг пожал плечами.

— Да. У меня много сестёр. Я старший.

— Сколько? — спросил Тэсэг.

— Шесть.

Тэсэг застонал.

— Шесть?

— Даже семь, — поправил Чилэг.

Тэсэг уронил голову на руки.

— Теперь понятно, почему ты такой тихий.

Чилэг спокойно кивнул.

— Если говорить слишком много — начинают кричать все сразу.

Борэ рассмеялся.

— Мудрый парень.

Субэдэй перевёл взгляд на Тэсэга, который сидел ближе всех к огню и лениво ковырял палкой угли.

— А у тебя?

Тэсэг на секунду замер. Это была почти незаметная пауза, короткая, как вдох перед шуткой, но Отгонбаяр уловил её сразу. Он уже достаточно хорошо знал его, чтобы замечать такие вещи — крошечные задержки, когда привычная лёгкость ещё не успела вернуться на лицо.

Но пауза длилась лишь мгновение.

Тэсэг снова усмехнулся, так же легко, как всегда, и развёл руками.

— У меня? Всё хорошо.

Чилэг бросил на него короткий взгляд, тяжёлый и внимательный, но ничего не сказал. Он редко вмешивался в чужие разговоры без необходимости, однако Отгонбаяр знал, что он слушает гораздо внимательнее, чем может показаться.

— Мать была хорошая, очень добрая, — сказал он через мгновение, всё так же будто между делом. — И очень тихая. А отец, ну...

Он говорил легко, почти небрежно, как будто рассказывал о погоде или о лошади, которую когда-то держал дома. Но Отгонбаяр заметил, как его пальцы чуть сильнее сжали палку, и как он на секунду отвёл взгляд от огня. Тэсэг пожал плечами, будто не видел смысла объяснять больше.

— Отец был сильным мужчиной. Он иногда поднимал руку на мать, — добавил Тэсэг.

Он сказал это так же спокойно, почти равнодушно, как будто речь шла о чём-то давно прошедшем и не особенно важном, но именно эта спокойная простота заставила Чилэга медленно поднять голову.

Субэдэй и Борэ тоже перестали двигаться.

— Я начал драться с ним лет с одиннадцати, — продолжил Тэсэг.

Он чуть усмехнулся, словно вспоминая что-то нелепое.

— Он был больше меня раза в два. Но я всё равно лез.

Тэсэг коротко качнул головой.

— Получал, конечно. Почти всё время в синяках был.

Субэдэй тихо спросил:

— Зачем?

Тэсэг посмотрел на него так, будто вопрос был странным. Будто ответ лежал на поверхности и не требовал объяснений.

— Потому что больше некому было. Я младший. Все остальные уже разошлись по другим семьям. Братья женились, сестёр выдали замуж. Так что дома остались только мы трое. Когда я стал старше, отец ненадолго переставал избиения, так как я стал лучше драться...

На несколько мгновений у костра стало тихо. Только пламя тихо трещало, да где-то дальше по лагерю слышался смех других воинов.

— Мама умерла незадолго до начала войны. Отец забил её до смерти, когда меня не было рядом... — сказал Тэсэг.

Теперь он смотрел прямо в огонь, будто следил за тем, как пламя медленно обгрызает чёрное дерево.

— А отец? — спросил Субэдэй.

Тэсэг фыркнул.

— Отец остался.

До этого вечера Тэсэг для него почти всегда был одним и тем же человеком — самым громким у костра, самым быстрым на шутку, тем, кто первым превращал любую неловкую паузу в смех. Его редко видели серьёзным, и потому слова, которые он теперь говорил почти беззаботно, звучали особенно странно. Они не подходили к той лёгкости, к той небрежной улыбке, с которой он обычно жил.

Тэсэг на секунду провёл пальцами по краю ножа, будто проверяя его остроту, а потом тихо усмехнулся, не поднимая глаз.

— Я никогда не отличался особой силой или ростом, — сказал он. — Может, отец думал, что я проклят.

Никто не засмеялся. Даже огонь будто притих, лишь тихо трещали поленья, осыпая угли редкими искрами.

— После этого того как отец убил мать, я убежал в армию Хонгорууд, потому что понимал, что если останусь рядом... Я убью его. Не сразу. Может, через день. Может, через месяц. Но однажды — точно. А я... Не хотел быть отцеубийцей, за это меня бы точно боги прокляли. Мне очень жаль что я не смог уберечь мать от смерти от рук моего отца, но... Можно ненавидеть человека, можно драться с ним, можно даже желать ему смерти. Но убить собственного отца... это уже другая дорога. Так что я решил, что лучше пусть меня убьют где-нибудь в степи враги, чем я сам сделаю такую глупость и буду проклят за это.

Он развёл руками.

Отгонбаяр почувствовал, как в груди медленно поднимается странное, тяжёлое и неожиданное чувство. Тэсэгу было не просто жаль, он винил себя за смерть матери, за то что не смог её уберечь... Раньше он никогда не задумывался о том, что за этой постоянной весёлостью может скрываться что-то другое. Тэсэг всегда казался человеком, который просто родился таким — лёгким, шумным и вовсе беззаботным. Но теперь, слушая его спокойный голос, Отгонбаяр вдруг понял, что, возможно, этот смех был не тем, с чем Тэсэг пришёл в мир, а тем, чем он научился защищаться от этого мира.

Субэдэй смотрел на него так, словно только что услышал что-то, чего не ожидал услышать никогда. Даже Чилэг, обычно сдержанный и молчаливый, медленно отложил нож, и в его тяжёлом взгляде появилось то простое человеческое сожаление, которое невозможно скрыть. Борэ с сочувствием посмотрел на товарища, громко сглотнув накопившуюся во рту слюну.

Тэсэг заметил это почти сразу.

Он поднял голову, увидел их лица — и мгновенно поморщился так, будто ему подсунули что-то неприятное.

— Эй, — сказал он быстро. — Не надо.

Он махнул рукой, словно отгоняя от себя их мысли.

— Не смотрите на меня так.

Тэсэг фыркнул, снова натягивая на лицо привычную усмешку.

— Я же сказал, всё хорошо.

Он ткнул ножом в сторону мяса.

— У меня есть еда. Есть лошадь. Есть вы, в конце концов. У меня всё хорошо. Так что хватит делать такие лица. Я не собираюсь становиться трагическим героем у костра.

Он бросил быстрый взгляд на Отгонбаяра и добавил, чуть тише, но уже с той самой знакомой насмешкой:

— Командир, если ты сейчас тоже начнёшь меня жалеть, я уйду к другому костру. Не надо смотреть на меня так, будто я сейчас расплачусь.

— Ты не расплачешься. — ответил Чилэг.

Тэсэг тут же ухмыльнулся.

— Конечно нет. Чего уж тут, попусту слёзы лить. Что было — то прошло. Сейчас всё хорошо.

Отгонбаяр некоторое время молчал. Он смотрел на Тэсэга, на его слишком лёгкую улыбку, на то, как тот нарочно шумно возится у костра, будто старается разогнать тишину, которая на несколько мгновений повисла между ними. В голове у него мелькнуло сразу несколько мыслей, но ни одна не казалась правильной. Он знал Тэсэга достаточно давно, чтобы понимать: если сейчас сказать что-то слишком серьёзное или тяжёлое, тот только отмахнётся и переведёт всё в шутку. Но и оставить всё так, словно ничего не было сказано, Отгонбаяр тоже не мог.

Слова в таких случаях всегда давались труднее, чем команды на поле боя. Там всё было проще: видишь врага — действуешь. Здесь же нужно было не только говорить, но и не обидеть человека, который сидел перед тобой, который смеялся громче всех, но только что между делом рассказал о вещах, о которых многие предпочли бы молчать всю жизнь.

Кроме того, Тэсэг был не просто одним из людей у костра. Он был его воином, членом отряда Харгас. Человеком, за жизнь которого Отгонбаяр отвечал не только как друг, но и как командир. И именно это ощущение ответственности вдруг стало особенно отчётливым.

Он медленно вытер нож о край ткани, прежде чем наконец поднял взгляд.

— Если твой отец думал, что ты проклят, — спокойно сказал он, — значит, он плохо разбирался в людях... И в проклятиях духов.

Тэсэг хмыкнул, но ничего не сказал.

Отгонбаяр чуть пожал плечами, словно говорил о чём-то очевидном.

— Проклятые люди не сидят у костра с товарищами, — продолжил он. — Они обычно лежат где-нибудь в снегу, потому что не умеют держать строй.

Тэсэг несколько секунд смотрел на Отгонбаяра, а потом покачал головой.

— Ты не только хороший воин, но и лидер хоть куда, командир! Вот поэтому тебя и назначили дахуном, — сказал он. — Ты умеешь просто говорить так, что это почти звучит как похвала.

— Почти? — сухо переспросил Отгонбаяр.

— Почти, — подтвердил Тэсэг. — До настоящей похвалы тебе ещё учиться и учиться.

Субэдэй тихо рассмеялся, а Чилэг наконец вернулся к мясу, аккуратно переворачивая куски над углями.

Борэ подвинул один из кусков мяса ближе к Отгонбаяру.

— Ладно, — сказал Тэсэг. — Раз уж командир решил не выгонять меня из армии за проклятие, будем есть.

Он поддел ножом кусок мяса и бросил его на деревянную дощечку.

— Иначе всё остынет.

Чилэг протянул бурдюк с айрагом, и Субэдэй первым сделал долгий глоток, после чего передал его дальше. Когда бурдюк дошёл до Отгонбаяра, он коротко кивнул и тоже отпил. Кислый, холодный вкус быстро разлился по горлу, и после долгого дня на ветру это ощущалось почти что благословением.

Некоторое время они просто ели. Слышался только хруст мяса, жадно откусываемого солдатами, редкие трески углей и голоса других воинов вокруг.

Тэсэг первым снова нарушил тишину.

— Эта зима, — проворчал он, откусывая кусок мяса, — самая мерзкая из всех, что я помню.

— Ты говорил то же самое прошлой зимой, — спокойно заметил Чилэг.

— Потому что прошлой зимой было почти так же плохо, — невозмутимо ответил Тэсэг.

Он откинулся назад, вытянув ноги к костру.

— Я клянусь, степь с каждым годом становится холоднее. Когда-нибудь мы проснёмся утром и просто примерзнём к седлам.

Борэ усмехнулся.

— Если ты примерзнешь к седлу, — сказал он, — никто не будет тебя отдирать.

— Конечно будет, — возразил Тэсэг. — Я слишком красив, чтобы оставлять меня валяться в снегу.

Чилэг тихо хмыкнул.

— Лошади испугаются, если увидят тебя таким.

Тэсэг бросил в него маленький кусок кости.

— Предатель.

Ветер снова прошёлся по лагерю, заставив пламя на мгновение пригнуться, но костёр не погас. Угли продолжали тлеть, и над ними медленно поднимался тёплый дым.

Они ели, передавали бурдюк по кругу, спорили о том, какая зима была хуже, и смеялись над тем, как новобранцы сегодня неловко падали в снег на тренировке.

Отгонбаяр коротко подумал что день закончился не так плохо.

Рядом с ним было мясо, костёр и его люди.