Глава 77. Пусть ветры будут справедливы

Натяжение тетивы.

Это был первый звук, который они услышали. Четыре всадника выехали из за холма, луки подняты, стрелы готовы полететь в них в любую секунду.

Командир приподнял руки в знак своих добрых намерений.

— Свои. Харг... — Отгонбаяр хотел продолжить, но его перебили.

— Назови себя, — крикнул старший из патруля, мужчина с седеющими на висках волосами.

— Отряд Харгас, командир — Батмонх Отгонбаяр. Возвращаемся в военный лагерь с победой. Миссия, которую дал главнокомандующий успешно выполнена.

Тишина, долгая и тяжёлая. На несколько мгновений показалось что отряд дозорных проглотил языки.

Кто-то сзади приглушённо выдохнул. Кто-то шепнул: «Не может быть...»

Потом — короткая, почти срывающаяся фраза:

— Живы.

Слово подхватили, как зажжённую искру. Оно прокатилось по дозорной линии, ухнуло вглубь лагеря, обернулось шумом, который рос, как буря. И уже через миг со стороны холма донеслись крики, бег, гул шагов — оборванные, неверные, такие, что в них слышался страх радости: слишком много раз судьба брала своё обратно. Воины выходили от мала до велика, не веря своим глазам. Они не обнимали вернувшихся — здесь так не делали. Радость выглядела грубее, никто не церемонился с манерами: сильные хлопки по плечам, тяжёлые удары кулаками в грудь, ругань и брань.

— Да чтоб ты сдох, Тэсэг, мы уже тебя в звёздах в небе высматривали! — выкрикнул один, схватив Тэсэга за шиворот и притянул поближе чтоб по дружески хлопнуть того по плечу.

— Если бы я сдох — степь стала бы тише, — фыркнул Тэсэг, старательно скрывая дрожь усталости за привычным нахальством, — а тишину вы вытерпеть не сможете, выдержки маловато.

Смех — хриплый, нервный, не понимающий, как ему звучать, после того как мир столько дней держал всех за горло. Кто-то схватил Чилэга, попробовал хлопнуть его по плечу, но еле дотянулся. Казалось он стал ещё выше с тех пор как появлялся в лагере в последний раз. Борэ получил тычок в бок и смешок: «Я матери уже сказал, что ты умер! Она будет рада тебя убить сама!» — и только короткое, очень быстро погашенное движение в уголках его губ выдавало что он был действительно рад стоять среди живых. Борэ был не похож на Тэсэга, обожаемого всеми и привыкшем к похвале. Наоборот, ему становилось неловко от такого внимания и одобрения со стороны старших по званию и по возрасту.

Алтанцэцэг — Отгонбаяр — стояла чуть позади своих ребят, выпрямившись, будто каждый шаг ветра держал её плечи, и в глазах патрульных, которые теперь приближались, не было ни подозрения, ни сомнения. Было другое — то тяжёлое и искреннее признание, которое получают немногие, и только после крови, дороги, и доказанной удачи. Солдаты, ещё секунду назад кричавшие и толкавшие друг друга от радости, замедляли шаги, словно вспоминая, что радость радостью, но перед ними стоит тот, кто вывел пятерых из пожирающей государства войны и не дал смерти взять ни одного.

Они смотрели на него: на измазанное грязью лицо, на потрёпанный плащ, на руки, сжимавшие поводья так спокойно, будто там и не было усталости — и в их взглядах появлялось то, что не скажешь вслух, уважение, смешанное с лёгким мандражем. Только настоящий воин возвращается так. И только особенная судьба ведёт того, кто возвращает всех своих людей.

Старший патруля подошёл ближе, его шаги уже не были быстрыми — в них чувствовалось что-то вроде почтительности, как у человека, понимающего, что перед ним стоит не просто ровня, а тот, кому будет место в песнях, если кто-то из этих детей переживёт войну и доживёт до песен. Он остановился почти напротив, и взгляд его был прямым, без официальной напыщенности, но со всей глубиной, что могла вместить молодая душа, прошедшая через огонь и кровь сражений.

Он ударил кулаком о грудь.

— Командир Отгонбаяр, — произнёс он. Ни одно слово не сорвалось, не дрогнуло. — Степь склоняет голову перед тем, кто возвращает своих людей.

Его люди повторили жест, каждый — по-своему, кто-то тихо искренне склонил голову в уважении, кто-то просто стоя, словно боялся сделать лишнее движение и нарушить момент. Не было речей, не было громких слов — но их молчание говорило громче, чем любые поздравления. Молодые лица, обветренные щеки, глаза, которые видели смерть — теперь смотрели на него как на того, кто сумел её отвести.

Тэсэг, стоящий рядом, тихо фыркнул, будто пытался спрятать улыбку, слишком широкую, чтобы её сейчас показывать. Чилэг медленно склонил голову — коротко, тяжело, как всегда делал, когда признавал что-то важное. Борэ стиснул руки за спиной, но взгляд его дрогнул — уважение в нём было честным и открытым. Субэдэй стоял ровно и не отводил взгляда от своего командира. Каждый из них был искренне и неподдельно горд Отгонбаяром.

Командир только коротко и сдержанно кивнул. В груди у него — у неё — не было торжествующего огня. Был лишь тихий глубокий жар, похожий на тепло очага после долгой ночи в степи: радость, которую он позволял себе только внутри, боясь что выставление её на показ накличет беду и боги отвернутся.

Победа — тяжёлая. Возвращение — ещё тяжелее. Но шаг ветра коснулся его плеча, словно тоже одобрял: «Да. Ты выдержал. И те, кто шли с тобой, живут — значит, ты достоин идти дальше.»

***

Холод стал злее. Осень ушла, не оставив ни запаха, ни цвета. Земля затвердела, сухой травы больше нигде не было, по утрам на шлемы и поводья ложился иней. Ветер севера резал лицо, и было видно как тяжело дышали лошади, с паром, будто дымом изнутри.

Когда солнце опустилось ниже холмов, а дым костров поднялся выше конских грив, вечер изменился. Казалось, сама земля под ногами согрелась — не огнём, а человеческим теплом, как бывает там, где долго ждали и наконец дождались.

Сначала был гул голосов, громкий и уверенный. Потом первые пьяные смешки. Затем запах жарящегося мяса — часть с охоты, часть с запасов, которые выделили на небольшое празднование такой победы.

Но главное — это люди. Те самые молодые воины, что прошли через вражеские земли, пройдя через огонь, воду и ночи без сна. Те, кто теперь сидели плечом к плечу не просто как сослуживцы, а как семья. За время миссии они все сильно сблизились друг с другом, почти стали братьями.

— Я говорил, что этот малец не умрёт! — грянул голос ветерана, широкоплечего мужчины с лысой головой и густыми усами. — Его духи берегут! Любимчик богов, смотри на него!

Кто-то прыснул. Кто-то стукнул по котлу так, что из него выпрыгнула капля жира.

— Да какие там духи, — отмахнулся Субэдэй, уже жуя. — У него внутрь железо залили, пока мы спали. Видели? Он весь путь преодолел будто не уставая ни разу!

— Тогда пусть идёт в шаманы! — засмеялся другой. — Всё равно бессмертный!

Смех раскатился по лагерю как волна, поднимая головы даже тех, кто пытался есть молча. Алтанцэцэг не смогла сдержаться и в голос рассмеялась. Не тихим, осторожным смешком, который случаются в тишине, когда никто не смотрит, а громким и весёлым звуком. Она наконец-то могла выдохнуть, опасность которая тревожила её долгие недели была позади. Хоть на какое-то время.

Она сидела чуть в стороне, но не вне круга — просто там, где могла видеть всех. Её спина впервые не казалась деревянной. Плечи расслабились, зубы больше не были сомкнуты так сильно, будто в миг раздробятся на мелкие кусочки. И хоть в её движениях всё ещё была военная точность, в глазах появился редкий блеск радости.

Кто-то запел. Глухо сначала, нерешительно, на полтона ниже, чем нужно. Потом второй голос подхватил. Третьи голоса присоединились. И мелодия полилась увереннее:

«Ветер, брат мой, степь не спит,

Шёпот трав дорогу хранит.

Долго шёл — и снова иду,

Дом в травах ищу, как звезду.

Где наш дым — там сердце живёт,

Где наш конь — там дух нас ведёт.

Кто ушёл — пусть в небе спрядёт

Тёплый след, что нас сбережёт.

Степь велика — всех помнит она,

Имя твое — будто струна.

Если ветер шепчет мой след —

Значит, я вернусь. А если нет —

Ты обо мне плачь, род земли,

Боги в табуне мой дух повели.

Пусть мой конь взлетит над травой —

И найдёт дорогу домой.»

Алтанцэцэг слушала, не присоединяясь. Пальцы медленно водили по дереву чаши, будто она пыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя в безопасности. И понимала — эти голоса, эти лица, эти неуклюжие слова, которые иногда не попадали в ритм, сейчас были ей дороже всего на свете.

— Командир, — Тэсэг опустился рядом, протянул кувшин с вином. Его голос был тихим, почти мягким — таким он говорил редко. — Выпей с нами.

Он хотел отказать — как делал это раньше, когда нужно было держать голову холодной и голос твёрдым. Но на этот раз лишь взял кувшин, посмотрел на него, на людей вокруг, на костёр и сделал глоток.

Горло обожгло. Губы дрогнули. Вино согревало изнутри, защищая от морозов зимы и грозных порывов ветра.

— И вот, мясо. Жуй. А то сидишь так, будто вообще еда не интересует. — Тэсэг протянул шмат мяса, с которого слегка капал жир.

— Просто слушаю.

— Что? Наше прекрасное многоголосье? — он кивнул на поющих ребят, один из которых фальшивил так, что трава должна была вянуть. — По-моему, мы должны молиться, чтобы духи этого не услышали. Они подумают, что нас тут пытают. Или чего хуже, не уважаем их...

Отгонбаяр хмыкнул.

— Ты поёшь не многим лучше.

— Но лучше ведь. У меня голос как у прекрасной птицы по утрам, вы все должны тут быть благодарны.

— Если птица охрипла.

Тэсэг сделал вид, что смертельно оскорблён, прижал ладонь к сердцу:

— Батмонх, когда ты таким жестоким стал? Ты можешь хоть один день улыбаться?

Командир молчал. В памяти всплыл Тэнгрин, детство там, когда не нужно было скрываться под личностью Отгонбаяра. Потом воспоминания побежали одно за другим: как война забрала жизни членов её семьи, как солдаты Чэн сожгли заживо Наидвар, потом и Батжаргала отобрали, как убили её лучшего друга... Вдруг Алтанцэцэг осознала что прошло почти два года со дня смерти последнего из её близких людей. Два года, и, кажется, она никогда не сможет смириться с этим. Никогда не сможет полностью осознать что больше не увидит своих родных. Не поймёт что это не просто испытание на длинной тренировке, что она не может просто убежать в шатёр, в котором собралась вся её семья. Она больше никогда так не сможет...

Тэсэг коротко сглотнул, пытаясь подобрать слова, чтоб скрасить неловкую паузу.

— Ладно. Но если ты завтра не засмеёшься хотя бы два раза... — он думал как закончить предложение.

— Угроза?

— Забота, — сказал он, и уже совсем тихо, с настоящей теплотой добавил: — Нам живые нужны. Не только сильные. И ты тоже командир, не забывай что чтобы быть сильным, нужно быть живым. Как-то глупо звучит, но это правда.

Отгонбаяр опустил взгляд в огонь. На секунду, очень короткую, в его глазах сверкнула благодарность.

— Я постараюсь, — тихо сказал он.

Тэсэг кивнул, не дав ей уйти в серьёзность:

— Вот и чудно! Всё будет хорошо, командир!

Кто-то разлил вино слишком щедро, уронил чашу, и вино заструилось в землю, как кровь. Но никто не обратил внимания: земля примет всё, что предложат ей её обитатели. Кто-то потянул другого за рукав, кто-то шутил про то, как Чилэг, огромный как бык, храпел ночью так, что лошади дрожали и камни откликались эхом.

Тэсэг рассказывал очередную байку, на сей раз про то, как видел медведя, который украл у какого-то купца мешок муки и пытался печь лепёшки. Никто не верил, но всем было слишком хорошо, чтобы спорить.

«Может он и прав» подумала Алтанцэцэг, снова осматривая присутствующих. Она сидела среди них, позволяя огню греть лицо, смеху касаться груди, а духу возвращаться на своё место. Она не забыла войну. Не забыла, что завтра снова нужно будет быть твёрдой, прямой, бесстрашной.

Но сегодня... Сегодня её отряд был цел. Сегодня никто не умирал. И она отдаст всё что у неё есть, лишь бы так и продолжалось. Лишь бы никто не умирал.

Вдруг послышался голос Чилэга, который сидел тихо почти весь вечер.

— Командир... мы гордимся тобой. ­— Все сначала обернулись на него, а потом уже и на Отгонбаяра.

— А я вами, — произнес он. — Каждым из вас. Вы — лучший отряд который только можно вести в бой.

И это было правдой. Глубокой, как степные реки и сильной, как зимний ветер.

Ночь опустилась. Звёзды горели над головами — холодные и яркие. Вино кончилось, песни стихли. Кто-то уже спал, опершись лбом на колено. Кто-то всё ещё шептался, делясь мечтами и страхами.

А Алтанцэцэг сидела у костра, слушая разговоры своего отряда, и думала, что если судьба решит забрать её завтра — она уйдёт с этим звуком в груди. Но пока судьба молчала, и это молчание было обнадёживающим.

— Батмонх, — голос вырвал Отгонбаяра из своих мыслей. — В юрту кагана.

Отгонбаяр кивнул и поднялся, следуя за другим солдатом, который проводил его до места.

Шатёр был огромным, внутри его освещало множество свечей. На коврах сидели военачальники и другие важные военные чины армии Хонгорууд. Отгонбаяр раньше видел их только краем глаза. Они все молчали, смотря на него.

Командир Харгаса стоял перед ними. Ноги будто впервые за все эти дни ощутили землю. Отгонбаяр выпрямился, расправив плечи.

Перед ним лежала карта с извилистой рекой, там где был мост. Условные знаки лагерей Чэн, и тонкая линия их собственного возвращения — почти невидимая, как след лёгкого зверя на земле в снежную бурю.

Каган сидел в центре. Широкие плечи, длинные волосы собраны кожаным шнуром. Он был высоким мужчиной с густой бородой и усами. В его глазах не было сомнений — они были как лезвие ножа, холодные и резкие. Своим видом он отдалённо напомнил Отгонбаяру Хутулу.

— Батмонх, — произнёс один из мужчин, медленно поднимая взгляд. — По приказу военного совета, ты должен представить полный отчёт о выполнении задания. Нам нужны детали: маршрут, условия, решения, потери, причины и последствия принятых мер.

Каган положил ладонь на стол, и тяжёлое кольцо ударило по дереву.

— Говори всё, что сочтёшь важным. Мы хотим знать не только что было сделано, но как это было сделано.

Отгонбаяр кивнул и сделал шаг вперёд.

— Вышли в ночь перед новым месяцем. Слабый звёздный свет и отсутствие луны позволяли двигаться без лишних теней. Ветер в тот день шёл с востока, поэтому выбрали маршрут против направления потока — чтобы запах лошадей уходил в сторону.

— Пересекли границу по каменному руслу, — продолжал он. — Участок выбран из-за плотного дна и отсутствия растительности. Копыта не оставляют следов, звук движения приглушён благодаря медленному движению. На этот переход ушло около половины дня. Двигались малыми переходами, не более десяти ли за раз. Это позволило не перегревать лошадей и не поднимать пыль. В дневное время стояли в низинах. Охранение — по кругу, один наблюдатель на возвышении.

Он указал на карту.

— На второй день обнаружены следы дозора Чэн. По типу следов — конный патруль, шесть-семь человек, направление на северо-запад. Предположительно, они усилили наблюдение после нашего последнего рейда. Было решено не вступать в контакт. Мы добрались до территорий Тэнгрин через несколько недель. После преодоления границы с империей Чэн, мы были у моста на третью ночь. Он оказался намного больше чем мы расчитывали.

Отгонбаяр сделал паузу, вспоминая следующие события.

— Подрыв и дальнейшее воспламенение произошли быстро, от сооружения остались только обгоревшие обломки. Переправа по мосту невозможна, ремонт займёт не менее полу года при благоприятной погоде. Мы покинули район сразу после подрыва.

Он решил умолчать о девушке, которую сбросили в озеро. Да и это было не так важно.

— Отход выполнялся вдоль реки. Следы перекрыты водой. Мы нашли нескольких лошадей в лесу, вероятно сбежали из ближайших деревень, испугавшись взрыва. Впредь отряд передвигался на них. На третий день встречен дозор Чэн, пять человек. Избежать контакта не удалось. Как такового боя не было, все произошло очень быстро. Противник уничтожен. Тело их командира сожжено, чтобы исключить опознание состава патруля и направления движения. В дальнейшем пути мы ещё раз столкнулись с отрядом солдат Чэн. Один ранен у нас — касательная стрела, без потери подвижности. Противник был уничтожен.

Отгонбаяр остановился чтоб немного перевести дыхание.

— Пропитание было путём охоты. Мы ели раз в два дня, пытаясь добраться на территории Хонгорууд как можно быстрее. Дорога на лошадях заняла около месяца. Потерь нет. Все люди и лошади в строю. Задача выполнена полностью. Мост разрушен. Скорее всего граждане Чэн повесят вину на бандитов, которые часто оказываются в тех окрестностях.

Главнокомандующий наклонился вперёд. Глаза его были темны, как омут в глубокой воде.

— И ты вернулся, не потеряв ни одного солдата. — Он обвёл взглядом других присутствующих. На лицах многих читалось одобрение и даже уважение.

— Это не просто удача, — произнёс каган. — Это ум. Это стойкость. Это честь. — Он поднялся, и вместе с ним, встали и все остальные.

— Батмонх Отгонбаяр, ты был юн когда прибыл в армию Хонгорууд и начал сражаться за свободу своего народа. Ты мог умереть, как многие. Ты мог сломаться, как многие. Но ты вернулся. И не один.

Его голос не был громким, но он будто пробирал до костей.

— Отныне ты — дахун. Командир сотни.

Алтанцэцэг не двигалась несколько секунд. Внутри неё бушевали воспоминания — кровь, снег, боль, лица. Голос Наидвар: «Выживи». Холод стен камеры, в которой её держали. Жар огня моста. Смех Тэсэга в ночи. Руки товарищей, тянущих её на скалу. Девушка в воде. Молитвы в темноте. Слова отца, которые она никогда больше не услышит — но всегда будет носить в сердце.

Командир опустился на одно колено.

— Благодарю за оказанную честь и за доверие! Я не подведу!

— Если подведёшь, — сказал каган спокойно, — ветер степи скажет раньше, чем люди. Но я верю, и духи верят. Я ошибаюсь редко, а духи — ещё реже.

Командиры слегка склонили головы в одобрении решения кагана и вскоре Алтанцэцэг покинула шатёр.

Где-то позади послышались шаги — Тэсэг наверняка уже бежал, чтобы первым поздравить, шумный как всегда, гордый, будто его самого повысили.

Алтанцэцэг тихо выдохнула — и ветер унес этот выдох в равнины.

— Пусть ветры будут справедливы.

Она ушла прочь от огней и голосов, в сторону, где тени палат становились гуще. Ноги сами вели её к краю лагеря, вскоре она остановилась и подняла взгляд в небо.

Алтанцэцэг встала на колени, собрала ладони вместе и опустила голову. Она не молилась вслух. Шёпот мог быть услышан тем, кому этого не нужно: она называла имена — одно за другим, тихо и медленно, уделяя внимание каждому. Имена матери, отца, братьев, сестры и всех дорогих людей что были отняты у неё. Тех, кто не вернулся, и те, кого она не успела защитить, не смогла. Каждое имя было памятью, которую она несла и которую не имела права забыть.

— Спасибо за вашу защиту и благословение. Я помню и я отомщу за каждого из вас. Чэн захлебнётся в собственной крови, я обещаю.