17. конец

Понедельник начался для Димы с ледяного предчувствия. Он почти бежал в школу, торопясь к их немой договорённости, к парте рядом с её партой. Но когда он, запыхавшийся, влетел в класс, его взгляд упёрся в пустоту. Её место было пустым. Не просто «она ещё не пришла» — пустым. С него были убраны учебники, с крючка не висел её розово-белый рюкзак.

Сердце упало куда-то в сапоги. Он замер посреди прохода, не слыша гула голосов вокруг.– Что стоишь? Проходи, – буркнул кто-то.Но Дима не двигался. Он смотрел на эту пустоту, и в ушах зазвучало её вчерашнее, сказанное с невероятной грустью: «Не завтра».

Урок начался без неё. Он не слышал ни слова. Всё его существо было сжато в тугой, трепещущий комок тревоги. На перемене он, как в тумане, вышел в коридор. И почти сразу столкнулся с Алиной. Она шла с подругами, но, увидев его лицо, замедлила шаг. Их взгляды встретились. В её глазах не было уже ни прежней теплоты, ни даже неприязни. Было что-то вроде жалости.

– Ищешь Леру? – спросила Алина тихо, отделяясь от подруг.Он молча кивнул, не в силах выговорить слово.– Она не придёт. Больше никогда. – Алина сделала паузу, глядя на его побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в ремень рюкзака. – Её мама выходит замуж. За москвича. Они уезжают. Сегодня утром, наверное, уже… или прямо сейчас. В Москву.

Слово «Москва» прозвучало как приговор, как название другой планеты. Весь мир для Димы на миг провалился в тишину. Потом кровь с грохотом ударила в виски.– Сегодня? – вырвалось у него хриплым шёпотом.– Да. Вчера Лера только… попрощалась со мной. Она не сказала тебе? – в голосе Алины прозвучало искреннее удивление. И тут же понимание. Алина потупила взгляд. – Прости… Наверное, не смогла.

Дима не слышал больше ничего. Он развернулся и бросился бежать по коридору, сметая всё на своём пути. Не в класс, не за вещами. Он нырнул в первую открытую дверь – оказалось, в спортзал – выскочил через чёрный ход на школьный двор и побежал. Бежал так, как никогда в жизни не бегал – сквозь рыхлый снег, по обледеневшему асфальту, через лес, короткой, адской дорогой к её дому. Лёгкие горели огнём, в боку кололо, но он не чувствовал ничего, кроме одного: «Не опоздать. Только бы не опоздать».

Он вылетел из леса на их улицу и увидел… ничего. Никакой машины для переезда. Никаких хлопот. Только её дом, тихий и обычный. Надежда, дикая и болезненная, ударила в сердце. Может, Алина врёт? Может, всё иначе?

Он влетел во двор, взлетел по лестнице в два шага и начал колотить в дверь. Не звонил – стучал кулаком, отчаянно, громко.– Лера! Лера, открой!

Прошла вечность. Потом щёлкнул замок. Дверь открылась.

На пороге стояла она. В обычных домашних штанах и простой кофте. Без розового пуховика. Глаза были огромными, красными от слёз, но сухими сейчас. Она выглядела так, будто уже неделю не спала.

– Дима… – её голос был беззвучным шёпотом.

Он переступил порог, хватая ртом воздух. В прихожей стояли сложенные коробки. Не много. Но они были. Вид этих коробок был страшнее любых слов.– Правда? – выдохнул он, не в силах произнести больше. – Москва?Лера кивнула, не в силах смотреть ему в глаза. Она смотрела куда-то в район его груди.– Мама… Она встретила человека. Там работа, квартира… Всё очень быстро. Решили сразу уехать, после Нового года.– А ты?.. – его голос сломался. – Ты почему не сказала? Вчера… Мы же целую ночь… Почему?Слёзы наконец хлынули по её лицу беззвучными потоками.– Потому что если бы сказала… мы бы не гуляли. Мы бы просто плакали. А я… я хотела запомнить всё красиво. Нашу ночь. Тебя… таким. Я боялась, что если скажу, ты… ты просто развернёшься и уйдёшь. Или закричишь. А я не вынесла бы этого.

Он стоял, и по его лицу тоже текли одиночные слёзы. Одна за другой. Он не смахивал их. Просто смотрел на неё, на эту девчонку, которая стала для ним всем, и которая сейчас уезжала на другой край света.– Ты могла бы мне дать шанс… Хоть что-то сказать, – прошептал он.– Что, Дима? Что ты мог сказать? – в её голосе прорвалась отчаянная горечь. – «Останься»? Я не могу. «Я поеду с тобой»? Ты не можешь. У нас нет выбора. Ни у тебя, ни у меня.

Он знал, что она права. Это было самое ужасное. Не было злодеев. Была просто жизнь, жестокая и несправедливая, которая разводила их в разные стороны с непреложностью закона физики.– Я не хочу, – тупо сказал он, как ребёнок.– Я знаю, – она закрыла глаза. – Я тоже не хочу.

Он сделал шаг вперёд и просто обнял её. Не для поцелуя, не для страсти. Он прижал её к себе так крепко, будто пытался вдавить в собственное тело, сделать частью себя, чтобы никто и ничто не могло отнять. Она вжалась в него, спрятав лицо в его шею, и её плечи беззвучно тряслись. Он чувствовал тепло её кожи сквозь тонкую ткань кофты, запах её шампуня и соли её слёз. Он гладил её по спине, по волосам, прижимал к себе — и понимал, что это в последний раз.

– Ты… ты самый лучший человек в моей жизни, – пробормотала она в его куртку. – Ты меня… ты меня спас. В самом начале. Ты меня отогрел.– И ты меня, – хрипло ответил он. – Ты была единственным светом. Всё время.

Они стояли так, может, минуту, может, десять. Пока она не осторожно выскользнула из его объятий. Её лицо было опустошённым, но спокойным. Принявшим.– Мама скоро приедет. Ей за мной… – она не договорила.Он кивнул. Всё было кончено.– Напишешь мне? – выдохнул он последнюю надежду.Она посмотрела на него с такой бесконечной печалью, что он всё понял. Нет. Не напишет. Потому что это будет продлевать агонию. Потому что им нужно не тянуть эту нить, а попытаться жить дальше.– Прости, – прошептала она...

Он снова кивнул. Потом поднял руку и очень медленно, как будто боясь её распугать, прикоснулся кончиками пальцев к её щеке. Провёл по линии скулы, запомнил каждую черту.– Будь счастлива, Лерка, – сказал он. И это были самые искренние и самые невозможные слова.– И ты… Постарайся.

Он больше не мог там стоять. Ещё секунда — и он развалится на куски у неё на глазах. Он отступил к двери, последний раз встретился с ней взглядом — в её глазах был целый мир, который он терял. Потом развернулся и вышел. Не побежал, а просто пошёл. Спустился по лестнице и вышел на улицу.

Он не пошёл в сторону леса. Он пошёл к остановке, откуда уходил автобус в город, на вокзал. Встал в сторонке, прислонился к холодной стене будки и стал ждать. Он не знал зачем. Просто не мог уйти.

Через двадцать минут подъехала иномарка. Из подъезда вышла Лера с мамой, несли последние коробки. Он видел, как Лера, прежде чем сесть в машину, обернулась и посмотрела на их окно, на подъезд. Её взгляд скользнул по улице, но не нашёл его в тени. Потом она села. Машина тронулась, проехала мимо его остановки, свернула за угол и исчезла.

Дима так и остался стоять. Он стоял, пока не замёрз насквозь, пока не понял, что больше ждать нечего. Потом вытащил из кармана ту самую, так и не переданную плитку шоколада. Развернул, отломил дольку, положил в рот. Он был горьким. Совсем горьким. Он развернулся и побрёл домой, в свою пустую, холодную комнату, где теперь не будет никакого света из окна напротив, никаких сообщений, никакого завтра. Осталась только память о розовом пуховике в зимней ночи и тихий вкус шоколада, который навсегда останется для него вкусом прощания...

---

Заключение

Москва оказалась не чудовищем, а большим, шумным организмом, в котором можно было затеряться и стать кем-то новым. Прошло всего две недели, но для Леры это был другой мир. Новая школа-студия при колледже, где все были чужими, а значит — равными. Она нашла там свою, такую же тихую, компанию: девочку Дашу, увлекавшуюся скрипкой, и парня Ваню, который рисовал комиксы. Они ходили в Третьяковку, пили капучино в переходе метро и говорили о будущем так, будто оно было бесконечным и полным возможностей. С ними было легко. С ними она по вечерам почти не думала о посёлке. Почти. А если думала, то образ был уже не таким острым, а чуть размытым, как старая фотография. Она начинала дышать полной грудью. Она была почти счастлива. Так ей казалось.

В одну из таких суббот, когда за окном лил московский дождь, а не шёл снег, она разбирала книжные полки в своей новой комнате. Из кухни донёсся голос мамы, перекрывающий шум телевизора.– Лерка!– Да, мам!– Ты с Димкой Ицковым была знакома, да? Из твоего класса?

Лёд тронулся где-то глубоко внутри, в самом нутре, где хранилось всё невысказанное. Лера медленно опустила книгу, которую держала в руках.– Да… да, была. А что?Голос её звучал ровно, только она сама слышала в нём мелкую дрожь.

Из кухни наступила пауза, заполненная только бормотанием диктора. Потом мама сказала уже ближе, стоя в дверном проёме, вытирая руки полотенцем. Её лицо было обычным, озабоченным бытовыми новостями.– Говорят… мёртвым его нашли. В лесу. Представляешь?

Мир не остановился. Он затрещал по всем швам, как тонкий лёд под ногой. Звук был таким громким, что она ждала, что мама его услышит.– Как… мёртвым? – её собственный голос прозвучал из какой-то пустоты, плоский и неживой.– Вот так, Лерка, – мама вздохнула, уже отворачиваясь к плите. – Печально, конечно. Мальчик молодой был. Говорят, нашёл его лесник. Неделю назад, что ли… Все в шоке там.

Лера стояла посреди комнаты, с книгой в оцепеневших пальцах. Дождь стучал в стекло.. Москва жила своей жизнью — яркой, стремительной, неостановимой.

А где-то далеко, в лесу, который она помнила до каждого дерева, где снег сейчас должен быть чистым и немым, его нашли. Нашли мёртвым. Диму. Её Диму. Который целовал её под звёздами и говорил, что она — его единственный свет.

Слово «почти» в её новом, почти счастливом мире внезапно выросло до размеров чёрной, бездонной дыры. И всё, что было построено за эти две недели — новые улыбки, новые планы, новое «я» — рухнуло в неё беззвучно, в одно мгновение, рассыпавшись в прах под равнодушный стук дождя и запах готовящегося с кухни ужина...

И тут, как лезвие, вошло в сознание и осталось там, холодное и неоспоримое: она была его смыслом. Единственным хрупким мостиком через всю ту боль, грязь и безысходность, что были его жизнью. Она была тем розовым огоньком в темноте, на который он смотрел из своего окна. Тем «завтра», ради которого стоило терпеть «сегодня». Она стала его воздухом, когда весь его мир был отравлен.

А потом она исчезла. Уехала. Выключила свет. Отозвала то «завтра».

И мост рухнул. И воздух закончился. И в той кромешной, беспросветной тьме, которая осталась после неё, не осталось ни одной причины сопротивляться лесу, холоду, тоске. Ни одной причины — жить.

И теперь она стояла в центре уютной московской комнаты, а внутри у неё навсегда поселился тот самый зимний лес. И тишина в нём была теперь абсолютной, вечной, и в ней не было даже эхо её имени. Только холод. И вина. Которой не было, но которая теперь будет всегда...

конец.

___________________

спасибо всем, кто прочел эту сторку. спасибо каждому... сама чуть-чуть всплакнула, пока писала, и персы мне эти полюбились. я попыталась максимально вложить все чувства в этот фф, чтобы он получился эмоциональным и индивидуальным, не похожим на другие!!