Глава IV. Механизм

Ноябрь 2021, г. Ростов-на-Дону

Ноябрь 2021 года в Ростове-на-Дону выдался промозглым, но в аудитории РИНХа царила удушливая, сонная жара. Батареи жарили на полную мощность, и запах пыльных портьер смешивался с ароматом дешёвого парфюма студенток. Светлана Михайловна Макарова монотонно вещала про «рекреационный потенциал малых городов России».

Пётр сидел, уставившись в тетрадь. Слово «Углич» в заголовке было обведено уже трижды — жирно, до дыр в бумаге. Внутри него зудело. Тот вечер у Маши в Каменске, со всей его неловкостью и липким чувством «грязи», оставил в теле паразитарную память. Это было как наркотик: тебе было противно, тебя подташнивало от самого себя, но теперь оглушительная тишина в родной комнате казалась ещё более мёртвой. Ему до боли хотелось, чтобы это повторилось. Чтобы снова было это тепло, но в этот раз — «правильно». Или чтобы его просто снова кто-то «выбрал». Сам он выбирать не умел.

Под столом Пётр незаметно разблокировал телефон. Пальцы привычно зашли в Телеграм, но вместо чата с мамой или канала с историческими мемами он нашёл бота «Дайвинчик». Это казалось постыдным, почти актом капитуляции, признанием собственной неполноценности.

Начался процесс сотворения цифрового Петра Димитрова.

Он долго листал галерею. Конспекты, скрины расписания электричек, размытое селфи из вагона, где он выглядел как бледное привидение в запотевших очках... Наконец, взгляд зацепился за фото с набережной Каменска-Шахтинского. На заднем плане мутный Донец, ветер растрёпал волосы, но там, в лучах заходящего солнца, он казался себе чуть более живым. Почти настоящим.

«О себе...» — мигал курсор.

Пётр напечатал: «Люблю историю, архитектуру, агностик». Слишком заумно. Слишком «башня из слоновой кости». Снял очки, протёр их краем свитера.

«Пётр, 19, Каменск-Шахтинский. Студент РИНХа, ищу общения». Просто. Банально. Как у всех. Снова стер.

В итоге он оставил какую-то туманную цитату, которую, как ему казалось, никто не поймёт, и нажал кнопку «1. Общение». Внутри всё сжалось. Он хотел не «общения», он хотел, чтобы кто-то снова посмотрел на него так, как Маша за тем чаем — как на того, кого можно захотеть.

— Обратите внимание на событийный туризм в малых городах, — раздался голос Макаровой. — Это мощный аттрактор...

Пётр начал листать анкеты. Это было похоже на изощрённую пытку.

«Лера, 18, люблю кальяны и движ» — палец автоматически дёрнулся. Дизлайк.

«Ангелина, 20, ищу спонсора» — Дизлайк.

Он искал «море», но боялся каждой набегающей волны. Каждая анкета казалась ему скрытой угрозой. Он ждал кого-то «умного и глубокого», кто сам прорвётся сквозь его броню, но понимал, что в этом цифровом охотном ряду он — просто ещё один нескладный парень, которого пролистнут за полсекунды.

«Я просто смотрю рынок, — оправдывал он себя, чувствуя, как горят уши. — Это же как курсовая. Изучение целевой аудитории рекреационных зон...»

Но когда на экране мелькнуло чьё-то по-настоящему симпатичное, спокойное лицо, рука предательски дрогнула. Пётр замер, глядя в экран. В этот момент бот выдал: «Вы понравились 1 человеку!».

Он открыл — там была какая-то девочка с очень странным, зернистым фото в зеркале. Пётр не написал первым. Он смотрел на экран и ждал, когда она проявит инициативу. Это была его главная черта, его проклятие: «Я сам не знаю, как выйти из этого вагона, пиши мне сама».

Прозвенел звонок. Пара закончилась.

Пётр быстро спрятал телефон в карман, будто его поймали на чём-то непристойном. Он вышел из здания РИНХа, вливаясь в шумную толпу на Садовой. Он так никому и не написал. Но теперь в кармане куртки телефон периодически вибрировал. Короткое, сухое «взжж» уведомлений от бота было единственным звуком, связывающим его с миром «живых» людей.

Он шёл к вокзалу, чувствуя себя предателем своих храмов и своей тишины. Но каждые пять минут он с жадностью выхватывал телефон, проверяя, не выбрал ли его кто-то ещё в этой бесконечной очереди за призрачным теплом. Ноябрь дышал в спину, а впереди была тёмная электричка, где свет экрана — единственный маяк, на который он теперь решался смотреть.

***

Ноябрь 2021, г. Каменск-Шахтинский

Вечер в Каменске-Шахтинском тянулся медленно, как остывающий кисель. Пётр лежал на своей кровати, уставившись в потолок, когда телефон начал настойчиво вибрировать. Один раз, второй, третий. Экран вспыхивал в темноте комнаты, как сигнальный огонь.

Ему написали сразу три девушки, и все из Каменска. Это и пугало, и завораживало одновременно: мир, который раньше казался Петру состоящим из рулонов обоев и вокзального перрона, вдруг ожил в цифровом пространстве.

Первая, Катя, написала просто: «Привет, симпатичное фото на набережной. Часто там бываешь?» Пётр ответил вежливо, но отстранённо, стараясь не выдать своего волнения. Они переписывались о погоде, о том, что в Каменске по вечерам совсем некуда пойти.

Вторая, Вика, зацепилась за его цитату в профиле.

— Это из какой-то книги? — спросила она.

Пётр почувствовал укол гордости. На мгновение ему захотелось блеснуть эрудицией, рассказать ей про Троице-Сергиеву Лавру или про рекреационный потенциал области, но он лишь сдержанно пояснил смысл фразы. Общение шло легко, без того липкого давления, которое он ощущал у Маши.

Третья, Лена, была самой решительной.

— О, ты в РИНХе? Тяжело мотаться каждый день? Я вот тоже думаю в Ростов поступать на следующий год после колледжа.

Пётр честно описывал ей быт электричек, стараясь подбирать слова так, чтобы не показаться слишком нытиком, но и не приукрашивать свою жизнь.

Он лежал в темноте, а большой палец привычно скользил по экрану. Ему было странно осознавать, что в этом маленьком городе, прямо сейчас, три живых человека тратят своё время на буквы, адресованные именно ему. Это было то самое «море», к которому он так тянулся, но сейчас вода казалась безопасной — она была заперта в стекле смартфона.

На часах мигнуло 22:30. Внутри сработал привычный, выдрессированный годами механизм. Завтра — очередной учебный день. Завтра подъём в пять утра, когда город ещё спит в ледяном оцепенении, а фонари на вокзале кажутся тусклыми звёздами. Ему нужно было успеть на свою первую электричку, чтобы не опоздать на лекции.

Пётр заставил себя нажать на кнопку блокировки. Экран погас, оставив в комнате густую, осязаемую темень. Он отложил телефон на тумбочку, подальше от руки, чтобы не поддаться искушению проверить «лайки» ещё раз.

Он закрыл глаза, но в голове всё ещё мелькали аватарки, обрывки фраз и купола из презентации Макаровой. Он знал, что завтра снова будет душная аудитория и запах пыли, но теперь в кармане его куртки будет лежать не просто гаджет, а маленькое доказательство того, что он существует не только для преподавателей и родителей.

Пётр повернулся на бок, кутаясь в одеяло. До пяти утра оставалось совсем немного, и эта короткая ночь в конце ноября была первой за долгое время, когда он засыпал не с чувством вины, а с тихим, едва уловимым любопытством к завтрашнему дню.

***

Ноябрь 2021, г. Ростов-на-Дону

Утро встретило Петра привычной порцией холода и свинцового неба. Ростов задыхался в пробках, а в закутке за зданием РИНХа, подальше от глаз охраны, уже клубился сизый дым.

Мишу Пётр увидел сразу. Тот стоял, прислонившись спиной к облупленной стене, и выглядел так, будто провёл эти несколько дней не на парах, а на съёмочной площадке фильма про порочную жизнь — помятый, дерзкий и чертовски довольный собой. Его не было в университете уже три дня.

Пётр подошёл ближе, достал пачку и, воровато оглянувшись, чиркнул зажигалкой. Огонек дрожал. Пётр затянулся неумело, нервно, чувствуя, как горький дым дерет горло, но не выпуская сигарету из пальцев.

— О, Димитров! — Миша широко осклабился, выдыхая густое облако. — Живой? А я вот только из штопора вышел. Думал, вообще до сессии не дотяну.

Миша пустился в подробный рассказ о своих выходных. В его истории мелькали какие-то вписки на Северном, литры дешёвого пойла и две девчонки-второкурсницы, которых он, по его словам, «развёл в два счёта». Рассказ был пропитан тем самым липким цинизмом: Миша обманывал, давил, бросал — и преподносил это с такой лёгкостью, будто просто переставлял фигуры на доске.

Пётр слушал, и в этот раз его привычное отвращение смешалось с чем-то новым. В кармане вибрировал телефон от утренних сообщений из Каменска, а в памяти всё ещё стоял запах лавандового мыла в квартире Маши. Он снова нервно затянулся, глядя на тлеющий табак.

— Знаешь, — перебил он Мишу, удивившись собственному охрипшему голосу. — Я... я в эти выходные тоже. Не один был.

Миша замолчал на полуслове. Он медленно опустил руку с сигаретой и смерил Петра оценивающим взглядом, словно впервые увидел в нём не просто «студентика», а человека из своей стаи.

— Ничего се ты дал, Димитров! — Миша выдал короткий, одобрительный смешок. — Тихушник, значит? А с виду такой правильный. Ну, рассказывай: кто, где? Неужели Маринку свою дожал?

Пётр усмехнулся, глядя на то, как дрожит кончик его сигареты. В этой усмешке было мало радости, но много странного, горького торжества. Он медленно, почти ритуально поправил очки на переносице свободной рукой.

— Нет, — бросил он, стараясь подражать мишиной интонации. — Было дело. Скажем так, выходные прошли не зря.

— Мужик! — Миша с силой хлопнул его по плечу, и Пётр, подавившись дымом, всё же устоял на ногах. — Наконец-то ты из своей скорлупы вылез. Добро пожаловать в реальный мир, Пётр. Тут поинтереснее, чем в учебниках по туризму, а?

Девятнадцатилетнему Петру в этот момент больше всего на свете хотелось этого признания. Ему было жизненно необходимо одобрение от этого свободного, раскрепощённого подонка, который не боялся воды. И он его получил.

Он знал, что его «тоже» — это не победа, а капитуляция перед одиночеством. Его «тоже» пахло виной и манипуляцией. Но сейчас, стоя здесь и нервно докуривая до самого фильтра, Пётр чувствовал, как внутри него растёт опасная иллюзия силы. Он больше не был просто жертвой обстоятельств. Он стал частью этого грубого мира, где за углом университета курили, как ему казалось, взрослые мужчины, а не отличники с первой парты.

Он бросил окурок в урну и поправил ветхий рюкзак.

***

Ноябрь 2021, г. Каменск-Шахтинский

Спустя неделю Каменск-Шахтинский перестал быть для Петра просто набором серых улиц и вокзальных платформ. Город превратился в карту, где в разных точках его ждало чужое, жадное до общения тепло. Пётр не был Мишей — он не выстраивал стратегий, не врал про «золотые горы» и не прижимал никого к стенкам в тёмных подъездах. Он вообще почти ничего не делал. Он просто отвечал на сообщения в телефоне, а они предлагали сами.

Это было похоже на снежную лавину, которая сошла внезапно и поглотила его целиком.

В среду была Катя. В пятницу — Вика. На выходных, когда ноябрьский ветер окончательно выстудил берега Донца, — Лена.

В эти дни мозг Петра будто уходил в спящий режим, уступая место чему-то древнему, первобытному и неуправляемому. В девятнадцать лет кровь внутри него бурлила так сильно, что заглушала любые попытки здравомыслия. Это было как езда на велосипеде с горы без тормозов: страшно, захватывает дух, и ты уже не можешь остановиться, даже если видишь впереди обрыв.

Когда он оказывался в чужих квартирах, мысли об истории, об Угличе и даже о Троице-Сергиевой Лавре выметало из головы стерильным ветром. Оставались только запахи — дешёвых духов, мятной жвачки, свежевыстиранного белья. Оставалось только ощущение чужого дыхания на щеке. Пётр не задавал себе вопросов. Он перестал спрашивать «почему?» и «зачем?». Он просто плыл по течению, которое несло его от одной встречи к другой.

Дома, когда он возвращался поздно вечером, его встречали подозрительные взгляды родителей.

— Опять где-то шатаешься? — бросал отец, не отрываясь от телевизора.

— Да так... гуляю просто, — отвечал Пётр, глядя в сторону.

Он врал легко, почти не чувствуя привычного жжения совести. Ложь стала частью его новой брони. Родители видели перед собой всё того же тихого студента в очках, а Пётр в это время чувствовал, как под кожей пульсирует тяжёлая, тёмная энергия. Он больше не анализировал свои поступки. Он не думал о том, что будет завтра, и не пытался выстроить эти события в логическую цепочку.

Между понедельником и воскресеньем Пётр жил короткими вспышками. Он стал механизмом, который реагирует на вибрацию телефона в кармане. Катя, Вика, Лена — имена сливались в одно сплошное ощущение нужности. Ему казалось, что он наконец-то нашёл то самое «море», о котором мечтал, и теперь он жадно глотал эту солёную воду, не замечая, как она разъедает его изнутри.

Внутри него не было ни радости, ни торжества — только это странное, затуманенное состояние, когда тело ведёт тебя вперёд, а разум послушно плетётся следом, боясь подать голос. Пётр Димитров, девятнадцатилетний студент-турист, окончательно перестал быть наблюдателем. Он стал участником процесса, который не понимал, но в котором впервые в жизни почувствовал себя не привидением в электричке, а кем-то, кто имеет вес и плоть. И эта плоть требовала продолжения, заглушая тихий, испуганный шёпот его настоящей души.