Подумай об этом

– Кажется, с ними что-то не так, – пробормотал Сергей. – А мне даже не кажется…

На большой перемене они стояли в коридоре у окна – так уж удобно получилось, что самое тихое место во всём институте оказалось рядом с дверью в аудиторию, где у группы ожидалась следующая пара. В итоге Ромка и Серый смогли спокойно обсудить самые насущные вопросы без посторонних ушей.

– То есть дела реально хреновые? – не стесняясь в выражениях вопросил Черкасов.

Попов вздохнул, устремляя взгляд на улицу, где падали, кружась, белые снежинки. Почему-то они его успокаивали…

- У нас – нет, у друзей – да, – наконец отозвался он. – Дэн молчит, ты сам видел. – Вик выглядит хуже свежеподнятого зомби, – в свою очередь заметил Серый. – И тоже не собирается ничего рассказывать. Но он в принципе такой, так что колоть придётся твоего. Он, кстати, хотя бы лечится?

Ромка удивлённо поглядел на своего парня, тот смутившись, добавил:

– Ну, в смысле, кашляет он так жутко, что даже меня пробирает. А я не из впечатлительных.

Попов усмехнулся и согласно кивнул. Да уж, его любимый точно был не из впечатлительных, такого простым нытьём на заботу не пробьёшь – сразу раскусит. Впрочем, Рома и не пробовал, ему хватало тёплых взглядов и объятий, согревающих куда больше напускной заботы.

– Ну, если не дурак, то лечится, – ответил Ромка. – Но стоит проверить, ибо… – Дурак? – Просто забывчивый.

Собственно, как и ты. Черкасов усмехнулся и, пока никто не видел, легонько сжал ладонь своего парня, переплетая их пальцы. Всего на секунду, скрываясь от всего мира, но благодаря таким моментам эти двое были связаны практически неразлучно.

– Как думаешь, кто из наших друзей устроил гадость? – хохотнул Сергей, отступая. – Конечно, Дэн, кто ещё? – Попов нахмурился, вновь поворачиваясь к окну. – Но пока лезть не стоит, пусть подумает своей головой. – Но Вику плохо… – Дэну тоже. Но мы тут не помощники. – Пока? – Пока. ... "Поверьте, он никогда не слушает, что ему говорят. Просто-напросто не умеет. Да и думать тоже не умеет. Совсем. Так что легче будет отвести за ручку, как маленького".

Едко брошенная Самойловым фраза крутилась у меня в голове, даже когда такси уже петляло по улицам города. Перед внутренним взором стояли его ехидная ухмылка и презрительно сощуренные глаза… и запястье, на котором не было больше моего браслета.

Чёрт! Как же всё изменилось за пару дней. Словно бы произошёл откат: последние месяцы стёрлись из жизни, вернув нас к началу, к вечной вражде. Только вот у меня остались воспоминания. Что за нелепость? Неужто Самойлову нравится эта игра? Почему нам нельзя просто остаться в нейтралитете, если не друзьями – какие уж из нас друзья, – то не чужими друг другу людьми?

Горло сдавило, во рту разлилась горечь. То ли это не отпускающий меня кашель всему виной, то ли замирающее в груди сердце. Я не знал, но на душе было паршиво.

Ночью это мерзкое ощущение достигло своего апогея. Спать не получалось, не спать – тоже, есть не хотелось, но желудок урчал, потому что последний раз я смог засунуть в себя еду утром после института… если добавить к этому высоченную температуру, картина вырисовывалась не лучшая. Правда, про температуру я не знал, так как днём разбил единственный градусник, а выползти за новым сил не хватило.

Так что утром я вновь пополз в институт. Вернее, полз я лишь до такси, потому что ходить самостоятельно ноги совершенно отказывались, а такси… ну, есть у нас одна фирма, которая не так уж много дерёт, так что пока блажь была позволительна. Особенно если учесть, что сегодня я точно планировал взглянуть Самойлову в глаза. И сказать "спасибо" за вчерашнее.

Впрочем, действительно подойти к нему я решился лишь после первой пары – к счастью, у нас их было всего две, больше бы не вынес, – когда уже от и до был напичкан разнообразными таблетками благодаря заведомо подготовившемуся Попову. Тот ворчал, ругался и чуть ли бить меня не кидался, когда увидел в аудитории, а потом спокойно достал из сумки термос с чаем, леденцы от кашля, таблетки и даже градусник и принялся за экзекуцию.

Кстати, так я и узнал, что, оказывается, припёрся в вуз с температурой под тридцать девять, и именно поэтому так сильно подкашиваются ноги, но…

– Вик, мы можем поговорить? – спросил я, подходя к разговаривающему со щебечущими младшекурсницами Самойлову.

Странно, кажется, когда-то это уже было, очень-очень давно, словно в другой жизни. Но Вик так же нагло стоял в толпе девушек, и вражда наша была такой же обжигающей. Но тогда я не спрашивал, а обвинял…

– Так важно? – он нахмурился, смерив меня взглядом. Морщинка пробороздила лоб парня, а губы сжались. Ох, Самойлов, кажется, тебя снова тошнит от одного моего вида? – Да, – коротко. – Дамы, простите, договорим потом, – он улыбнулся девчонкам.– Я обязательно дослушаю вашу историю, – и вид такой невинно-ангельский, и голос нежный-нежный, а потом грубое мне: – Идём.

Кивнув, хотел было уже по привычке отправиться в сторону туалета, ибо место встречи изменить нельзя, но Самойлов резко схватил меня за руку и потащил куда-то в одному ему ведомом направлении. Когда он заскочил в одну из аудиторий и закрыл дверь на замок, чувство дежавю неприятно кольнуло сердце.

Это была та самая аудитория. Та же, где мы, окончательно переругавшись, впервые полноценно поцеловались.

У меня перехватило дыхание, а щёки опалило жаром – то ли от температуры, то ли от внезапно накатившего возбуждения. Я прикрыл глаза, ощущая на губах тот яростный и грубый поцелуй Вика, странный и страстный… теперь эти чувства стали уже такими привычными и даже нужными. Именно, нужными.

Когда лба коснулась чужая рука, я вздрогнул, открывая глаза. Самойлов смотрел куда-то в сторону, но его сухая ладонь никуда не делась, даря наслаждение и прохладу. Губы парня были сжаты в тонкую линию, скулы напряглись.

– Так о чём ты хотел поговорить? – спросил он, отступая.

Я глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Хотелось вернуть его руку назад или просто подойти ближе и уткнуться носом в плечо, но я раздражённо отмёл эти дурацкие мысли и ляпнул: – Да, это… в общем, я не хотел. – Поговорить? – Самойлов вопросительно поднял брови. – Ты уж определись, Корнеев. – Нет же, я о субботе, – заранее заготовленное недоизвинение так и забылось, уступив место замешательству.

Вик фыркнул, покачал головой и выжидательно уставился на меня.

– А что с ней не так? – спросил он.– Кажется, ты сказал всё, что хотел, уже тогда. – Блин, Самойлов, ну что ты усложняешь, а? – я досадливо махнул рукой, устало опуская плечи. В голове вновь был туман. – В смысле… я не то имел в виду, когда сказал, что нужно прекращать. Я говорил про химию. – И что же имел в виду ты?

Скрестив руки на груди, Вик прошёлся по аудитории и остановился прямо передо мной. Хмурый и серьёзный, как раньше. Как в тот раз… Я сглотнул, разом теряя едва сформировавшийся в голове ответ.

– Что надо… кончать… – Многозначительное заявление, – усмехнулся Вик. – Или я слишком пошлый?

Я кое-как смог отвести взгляд от его лица и ухватился за парту, чтобы не упасть. Во рту пересохло, горло сдавило, в висках стучала кровь…

– Что… мы можем жить своей жизнью и… – мысли расползались в разные стороны. – Блин, Самойлов, ты и так понимаешь! – Нихрена я не понимаю! – внезапно рыкнул Вик.

Словно дикий зверь он пронёсся по аудитории, готовый, казалось бы, разорвать меня на части сию же минуту, но, вновь приблизившись, Самойлов лишь нахмурился ещё сильнее и шибанул кулаком по столу.

– Не понимаю, ясно? – добавил он чуть тише. – Ты сам сказал, что надо прекращать со "всем этим". А теперь, когда я стремлюсь вернуться к прежней жизни по твоему, кстати, совету, пытаешься доказать что-то иное. Что?

– Я не хотел, чтобы мы снова становились врагами. Просто… мы могли бы начать… – Новую жизнь? – фыркнул Вик. – Как ты себе это представляешь, Корнеев? Как? И мы не враги, я просто стараюсь с тобой больше не ругаться, потому что это, походу, чревато. А данное "чревато" ты сам просил прекратить.

Я кивнул, хотя не слышал уже окончания. Всё происходящее было так знакомо, так чертовски привычно, что удержаться было просто нереально. Ухватившись за ворот рубахи Самойлова, я потянулся к его губам, шепча еле слышно: – Боже, заткнись уже, а?

Но он услышал. И сжал мои волосы в кулак, не давая начать поцелуй. Вик улыбнулся пересохшими губами и спросил, опаляя дыханием моё лицо: – Это и есть наша химия? – Да… – выдавил я, желая лишь одного: вновь смять поцелуем эти губы и почувствовать сильные объятия рук. Самойлов не понимал, как сильно было наше грёбанное притяжение.

Или понимал?

– Ясно, – отозвался он.

А потом резко оттолкнул меня. Вик и сам явно был возбуждён: щёки его слегка алели, дыхание было быстрым и рваным, но вот он стоял передо мной и отказывался от необходимого обоим поцелуя. Отказывался осознанно и непоколебимо.

– Нет, Корнеев, знаешь, это – только твоё решение. Ты сам назвал всё происходящее химией и хотел, чтобы оно закончилось. Что ж, ты добился своего… Теперь всё кончено. Ты свободен, Корнеев! – он двинулся прочь, к выходу из аудитории, но остановился на мгновение и, обернувшись, посмотрел мне в глаза. – Мы свободны. Потому что я никогда не считал всё, что было, просто химией. – Постой, что ты… – Я уже говорил: подумай об этом, Дэн. Просто подумай, что же, как ты только что хотел спросить, я имею в виду. И если найдёшь ответ – возвращайся, чтобы его сказать, – он замолчал, но через десяток секунд добавил: – И лечись, ты плохо выглядишь. И температура высокая.

А потом отвернулся и всё же вышел в коридор, а я так и остался стоять в пустой аудитории. Дежавю? Пожалуй. Только какое-то совершенно иное.

Возвращаться с ответом? Кажется, он у меня уже есть. Всё кончено. Мы свободны. Мы не враги и не друзья, просто не можем общаться друг с другом, потому что это приводит к слишком личным последствиям.

Но облегчения такой ответ не приносит.