11

На следующий день мы снова вышли на прогулку. Все по старой схеме, он стоял рядом, наши руки соединяла цепь от наручников. Был дождь, мы стояли под козырьком, но совсем недолго. Саске изъявил желание поесть, я противиться не стал, мы вернулись в дом. Я оставил Учиху в его комнате, а сам отправился на кухню.

Я обожал для Саске готовить, а потом смотреть, как он с удовольствием ест мою стряпню. Я уже говорил, что покупал для него самое вкусное, самое качественное, я продолжил смотреть видео на ютуб по вечерам, чтобы порадовать его новыми рецептами.

Учиха всегда хвалил то, что я готовил, в этот раз он съел две порции грибного супа, овощной салат и немного тушенной грудинки. Я сидел рядом, есть мне не хотелось, я пил йогурт и наблюдал за брюнетом. Шел тринадцатый день его заточения. Он вел себя хорошо, я бы сказал, отлично. Я все больше ему доверял, и все больше чувствовал тепло с его стороны. По крайней мере, мне казалось, что я чувствую это тепло.

— Ничего не скажешь о вчерашнем? — спросил он и отложил грязные тарелки на тумбу. Я заметил, что тюбик крема для рук валялся пустой в углу столика. Это показалось странным, потому что я купил его всего полнедели назад.

— Закончил крем?

— А? — сначала не понял он, потом проследил за моим взглядом и потупил глаза. Тогда я на это внимание не обратил, но он занервничал. — Да, все тело сохнет, наверное, из-за печи, я сплю возле нее.

— Я отодвину, — понимающе кивнул я. — А по поводу того, что случилось...разве мы не все выяснили? Давай не будем об этом.

— Почему? — он ослепительно улыбнулся, приблизился ко мне и уложил голову на мои колени. — Разве мы не близки, чтобы обсуждать это спокойно? Я понимаю, что у тебя ко мне чувства, тебе может быть некомфортно, но я хочу поговорить об этом. Что ты чувствовал?

— Какая разница? — смущенно пробормотал я и неосознанно потянулся пальцами к его волосам. Отдернул себя в последнее мгновенье.

— Ты сказал, тебе понравилось, мне интересно, что именно. Мне реально это интересно. Ну? Давай же поговорим!

Я продолжал молчать. Мне было неловко говорить об этом, я вообще не привык говорить о своих чувствах, а с Саске – тем более. Я ощущал себя странно, но уже привык, что он рядом, что мы можем разговаривать, я могу его касаться. Мне было спокойно и тепло, я так давно не чувствовал тепла, и в тот момент мне казалось, что это единственное, чего мне так сильно хочется.

В какой-то степени, я получал удовлетворение от мысли, что Учиха во мне нуждается, он не справился без меня бы и пару дней, я тешился тем, что нужен этому парню, плюс его поведение, которое заставляло стаю бабочек порхать в животе. С моей стороны были искренние и неподдельные эмоции. Я был готов горы свернуть от тех невероятных чувств, что во мне полыхали. Я был благодарен за каждую минуту.

И я искренне думал, что Саске мне тоже благодарен.

— Ладно, если не хочешь говорить о поцелуе, можешь рассказать о своей семье. Где твоя мама? Почему ты не живешь с ней? Обычно дети остаются с мамами после развода.

— Она умерла, — просто ответил я, потому что уже не чувствовал к этому событию чего-то разъедающего душу.

— Прости, я думал, что развод.

— Ничего. Это было давно. Все хорошо.

— Поэтому ты сказал, что был раньше счастлив в этом доме?

— Да, раньше было весело. Раньше мы все приезжали сюда: я, папа, мама. Мы дружили, мы много гуляли, сидели у камина в зале, болтали обо всем на свете. Думаю, что с тогдашним «я» у меня совсем мало общего.

— Ты был веселее? — Учиха поднял глаза и посмотрел на мое лицо, следил за эмоциями.

— В какой-то степени. Я замкнулся после трагедии, поэтому...

— Поэтому ты сейчас со странностями, — закончил за меня Саске и встал. Он прошел к холодильнику, достал пару сырков, один отдал мне, другой оставил у себя и завалился на прежнее место.

Лицо у него было напряженным, но я не придавал этому значения. Я слишком многому тогда значения не придавал, потому что меня все устраивало, мне все нравилось, моя холодная душа согревалась, и я отдавался этому. Я был слеп, я был беспомощен и беззащитен под гнетом этого всепоглощающего спокойствия, умиротворения, ощущения нужности, ощущения любви и дружбы, доверия и преданности.

— Ты так считаешь?

— Довольно сложно назвать «нормальным» человека, который похитил другого и держит его в заточении, — и даже эта фраза не заставила меня очнуться, не забила молотком в мою голову, я просто кивнул, я услышал ее, я ее принял, но не обмозговал. Я хотел жить во лжи, и я жил. Я исцелялся своей радостью, загоняя себя в еще большую яму.

— У каждого свои понятия нормальности, — ответил я, потому что, в самом деле, так считал. — Что ненормально для тебя, может быть вполне нормальным для меня. Я не имею ввиду, что полностью оправдываю свое поведение, вовсе нет. Но мы живем, мы растем, мы становимся личностями, и не обязательно все должны быть под копирку. Ты понимаешь, о чем я?

— Да, я понимаю. Я придерживался этого правила, когда решил стать певцом. Вся музыка должна быть разной. Не должно в мире существовать двух одинаковых мелодий под разными наименованиями, это называется плагиатом. Так будет неинтересно. Тогда музыка потеряет свою прелесть. Но, как цель музыки — дарить радость, так же и человек должен к этому стремиться. Что скажешь? Веско?

— Аргументированно, — улыбнулся я и, все-таки, провел рукой по его густым волосам.

— Кстати, давно хотел спросить, — Саске перекатился и улегся на подушки, внимательно на меня уставившись. — Как вообще так вышло, что ты меня похитил? Я имею ввиду, как ты организовал само похищение? Продумано нереально. Когда ты подумал об этом впервые?

Я задумался, замялся. Принялся мотать в голове информацию, обдумывать, я не знал, стоит ли все рассказывать Саске, хорошая ли это идея, но он смотрел на меня с таким интересом, что я не выдержал и сдался. Я выдал ему все, как на духу. Рассказал о том, как впервые попал на концерт, как увидел его вблизи, как попал на фансайн, каким счастливым был потом. Даже о том, что фото его в своей комнате развешивал – тоже поведал. Само похищение – в деталях, потому что Учиха не переставал удивляться моей смекалки, а мне хотелось удивить его еще больше.

— Вы с менеджером, реально, очень похожи. Я имею ввиду визуально. Со спины — вообще один человек. Тебе повезло. Он сделал за тебя большую часть работы, — сказал он и рассмеялся. Я подхватил его смех.

Мы поболтали еще немного, я кое-что рассказал об этом доме, о ремонте, который затеял только для него, и это, кажется, поразило его больше остального.

— Хочешь сказать, что раньше он был заброшен? — присвистнул он и оглядел комнату. — Я уже упоминал, что комната обставлена в моем стиле, но я не думал, что для этого ты потратил столько денег. Ты безжалостен к кошельку своего отца.

— А сам-то? — усмехнулся я. — Колонка в виде змеи в очках за пятьсот долларов. И это я безжалостен?

— Откуда ты об этом знаешь? — удивился он и покачал головой. — Фанаты невероятны и пугающи. Такие как ты — особенно.

Я рассказал ему еще несколько интересных фактов, которые выяснили поклонники, он весело посмеялся, сам тоже рассказал несколько невероятных и веселых историй.

Чуть позже он залез под одеяло, сказав, что немного устал, а я встал и направился к двери.

— Мне нужно сделать кое-какие дела, а ты пока поспи, посмотри телевизор или полистай книгу. Ты же видел, я привез тебе новые.

— Да я почитаю, — отозвался парень и улыбнулся так, будто чего-то боялся, будто вот-вот что-то должно произойти, что окончательно добьет нас обоих.

И это произошло. Сразу на следующий день.

Мы вышли на прогулку. Погода была прохладная, но солнечная. Встали на крыльцо, постояли некоторое время и двинулись вокруг дома. Саске молчал, я тоже. Я думал, он наслаждается моментом, поэтому не отвлекал разговорами. Я время от времени поглядывал на его лицо, которое было слегка напряженным, и мне становилось совестно. Все мы родились свободными, и, несмотря на то, что наши отношения наладились, он оставался в неволе. И, наверняка, чувствовал несправедливость, задавался множеством вопросов.

Я хотел поговорить с ним на эту тему, но не знал, с чего начать. Он казался веселым, учтивым, но в душе страдал, это было ясно. Я был благодарен ему за то тепло, что он дарил мне, я хотел сделать что-то, чтобы облегчить тяжесть на его сердце. Я хотел заговорить, но Саске сделал это первым. Он остановился, заставив остановиться и меня, встал напротив и внимательно посмотрел мне в глаза, лицо его было серьезным, в глазах плескалась неуверенность.

— Наруто, — он положил руки на мои плечи и попытался выдавить улыбку. — Здесь здорово, здесь круто гулять, такой чистый воздух, ощущение легкости и, долгожданный для меня, отдых. Очень классное место, спасибо тебе.

Я сглотнул, потому что сам понимал, что благодарить здесь не за что. Это я должен был благодарить его, я должен был найти слова, чтобы искренне попросить прощение, и мужество, чтобы взять себя в руки и отпустить его. Внутри меня не было ни того, ни другого. Внутри меня не было ничего, кроме желания быть всегда рядом с ним.

Учиха потянул меня за рукав куртки, обнял, не крепко, лишь ближе подошел, положил руки на мои бока, провел пару раз ладонями, к сожалению, самого прикосновения из-за плотной ткани я не ощутил, но и без того улыбка расцвела на моем лице, я думал, моя душа улетит на небо от такой нежности.

Я решился обнять его в ответ. Положил руки на его плечи, лицо приблизил к вороту куртки, глубоко вздохнул запах его тела и геля для душа. Это был волшебный момент, я думал, мы оба выпали из реальности, я надеялся, что внутри Саске бьется нечто отдаленно напоминающее мое тогдашнее состояние.

Он отстранился первым. Криво улыбнулся и указал мне кивком головы идти дальше. Я был в эйфории, я думал только о том, что произошло, ни о чем другом не мог. Внутри волнами разливалась нега, вязкая, приятная, хотелось прижаться к его телу, хотелось рассказать обо всем, что так сильно меня терзало. Я был на грани того, чтобы с головой окунуться в него. Оставался один шаг. Всего один, и я бы уже не вернулся из этой любви.

В голове сменялись цвета: красный, синий. Мигали они быстро и посылали только одну мысль — отпустить его. Поверить ему, попытаться выстроить с ним нормальные, сначала дружеские отношения, потом, если он сам захотел бы, перейти на другой уровень. Идти ему на уступки, слышать его, даже если он ничего не говорит.

Я хотел сделать для него что-то, я чувствовал, как быстро колотится мое сердце. Я уже хотел открыть рот, чтобы предложить заключить соглашение, чтобы сказать, что я готов к разговору, я готов выслушать все, что он скажет. Сделать так, как ему будет комфортно. Пойти на контакт, который он так долго ждал от меня.

Я не успел начать говорить. Я услышал, как что-то звякнуло, а потом ударилось об мое бедро. Это было словно в замедленной съемке, тот момент, которого боишься больше всего – момент осознания.

Я опустил взгляд, мне казалось, я смотрю на свисающий наручник несколько минут, но на деле прошло пару секунд, прежде чем я повернул голову, чтобы посмотреть на Саске, но даже взгляд его поймать не успел.

Он резко схватил меня поперек шеи и прижал тряпку, смоченную в хлороформе к моему лицу, сильно, не оставляя и миллиметровой прослойки воздуха. Вероятно, он достал ее из моего кармана, когда обнимал. Когда делал вид, что обнимает.

Я задергался в его руках, начал вырываться, даже пытался что-то кричать сквозь ткань тряпки. Я брыкался так сильно, что ударил Учиху в живот локтем. Видимо, слишком сильно. Он на мгновенье ослабил хватку, и я сумел вырваться. Тряпка с хлороформом выпала из его руки, она валялась в полуметре от меня. И я успел ее схватить, несмотря на то, что мне было тяжело дышать, я кашлял, я задыхался, мне казалось, легкие горят, я не мог подняться, сидел на коленях, бил себя по груди, зажимая меж пальцев тряпку, и пытался хоть немного прийти в себя.

Более-менее очнуться мне удалось, когда я увидел, как Саске проносится мимо меня, а потом – его спину, уже примерно в двадцати метрах от меня.

Я поднялся на ноги и рванул за ним. Я даже забыл о том, что мне было плохо. Я бежал так быстро, как никогда в жизни. У меня заболели ноги, сбилась дыхалка, но, странным образом, я не останавливался, я бежал только быстрее, набирал скорость, а Саске, кажется, наоборот сбавлял. Он несколько раз обернулся на меня, это тоже замедлило его.

Я нагнал его у самых ворот, прямо в тот момент, когда он схватился за ручку калитки, в один шаг до свободы. Перехватил его поперек шеи, прямо как он меня несколько минут назад и приложил к лицу тряпку.

Он кричал, он так кричал, что, кажется, я никогда в жизни не смогу забыть этот крик. Он дергался, он так много раз ударил меня в живот, по печени. Будь я в обычном состоянии, я бы согнулся пополам и больше никогда не пришел бы в себя, но я был сам не свой, я был не в себе. Я жал рукой ему на кадык, перекрывая кислород, заставляя дышать только парами хлороформа. Я чувствовал, как ему физически больно, как он задыхается. Но и не думал останавливаться.

Он сдался примерно через минуту, которая показалась мне вечность. Его рука ослабла, опустилась, ладошка ударилась о мою ногу, он закрыл глаза, больше не мог держать голову. Все его тело расслабилось, и я придерживал его за живот. Я дышал тяжело, у меня тоже кружилась голова, я успел хорошенько вдохнуть. Дрожали руки, во всем теле была слабость, и я до сих пор не знаю, каким именно образом мне удалось дотащить его до комнаты.

По мере того, как мне становилось лучше, я начинал обдумывать все, что произошло. Я не хотел даже вспоминать, но мысли упорно лезли в голову, и я приходил в ярость. То светлое, что было во мне, связанное с Учихой. Черт, он не должен был так поступать. Разве это не самое ужасное, что он мог сделать? Дать надежду, давать ее каждый день, каждый день мне улыбаться, лежать у меня на коленях. Целовать меня!

Я бросил Саске на кровать, пошел в комнату за специальными щипцами, которые открывали цепь. Вернулся, убрал несколько метров звений. У меня дрожали руки, у меня дрожало все тело, сдавливало в горле. Мне было больно, мне было плохо. Мне казалось, что я свалился с высотки, но не умер. Мое тело валялось внизу на асфальте, кровоточило. Я слышал вой сирен скорой помощи, смотря на лицо Саске, но она не приближалась. Мне казалось, спасение близко, но оно было далеко. Я должен был понять раньше, но понял только сейчас – скорая ехала в противоположном направлении. Я не знаю, мчалась ли она навстречу к кому-то другому, но одно осознавал точно – она бросила меня умирать. В одиночестве.

Каждый сустав моего тела ныл и болел, я был весь переломан, осколки моих собственных костей больно впивались в мою плоть, я разрушался, я был сломан и сломлен. Я думал, что могу справиться со всем, если Саске рядом, но, как оказалось, с самим Учихой мне справиться не под силу. Он оказался слишком жесток. Чересчур.

Я подтянул его на кровати, застегнул на руке цепь. Я старался на него не смотреть, потому что любой, даже случайно брошенный взгляд, приносил невероятную боль. Ту, которой я не знал раньше.

Я был на небесах, и меня насильно вернули на землю. Причем не опустили, а сбросили, с рывком, с сильным ударом, от которого мои крылья разлетелись вдребезги, а сам я...Меня не существовало. Был один сплошной гнойный нарыв.

Я не находил себе места. Я хотел посмотреть ему в глаза, я хотел лично у него спросить, я хотел столько вопросов задать в надежде на то, что я мог что-то не так понять. Все было очевидно, но я цеплялся за любую мысль, что давала мне надежду, как за спасательный круг.

Я уселся на пол возле двери, наблюдал за Саске. Меня трясло, было то холодно, то жарко, словно при простуде, при лихорадке. Почему он так поступил? Я, в самом деле, не мог найти ответ на этот вопрос, потому что, мне казалось, что все было идеально. Он ведь сам говорил, что верит в меня, что я отпущу его, когда созрею. Тогда зачем? Если он был в этом так уверен, зачем? Я не мог поверить