18+

Дисклеймер: следующая глава содержит сцены, которые старшие товарищи назвали бы «не для детей». Если вам нет 18 - притворитесь, что вы старше. Проверять не буду.

А если вы не любите постельные сцены — смело листайте дальше, сюжет без этой главы понимать не перестанете. Хотя некоторые грани чувственного мира будут упущены.

///

— Ты не замёрзла? — прошептала Вика бархатным голосом.

Адель покачала головой. Замерзла? Да она горела. Изнутри, снаружи — везде. Жар поднимался откуда-то из живота, растекался по венам, добирался до самых кончиков пальцев. В гараже было по-прежнему холодно — она знала это где-то на периферии сознания, видела пар от собственного дыхания минутами ранее, но сейчас кожа пылала, а тонкая белая майка, оставшаяся на ней, ощущалась как кокон из чистого пламени.

Она смотрела на Вику снизу вверх и думала о том, какая же это странная штука — человек. Можно прожить семнадцать лет с уверенностью, что ты взрослая, самостоятельная, что ты всё про себя понимаешь, а потом в один момент весь твой мир схлопывается до размера двух тёмных зрачков, в которых дрожат отблески тусклой лампочки под потолком. И больше ничего не существует. Только эти глаза напротив. И эти руки. И этот голос, от которого внутри всё переворачивается.

Вика выдержала паузу — она чувствовала момент, когда напряжение достигало пика, когда ещё секунда и можно было задохнуться. И только тогда, позволив этому ожиданию вызреть до предела, она положила свои горячие увесистые ладони на плечи Адель. Большие пальцы начали медленное движение от основания шеи к плечевым суставам, разминая мышцы, которые под тонкой тканью майки были твердыми.

— Расслабься, — прошептала Вика, когда губы изогнулись заметной улыбке. — Я не сделаю тебе больно, если ты сама этого не захочешь.

Последняя фраза упала в пространство между ними, как раскаленный уголёк в сухую траву. Вика давала выбор, но в том, как она это делала, в том, как её пальцы продолжали своё неспешное движение, чувствовалась абсолютная уверенность в том, что Шайбакова уже никуда не уйдёт. Что выбор на самом деле уже сделан — может быть, даже не сейчас, а гораздо раньше.

Адель прикрыла глаза. Длинные ресницы бросили тени на раскрасневшиеся щёки, и она позволила себе просто провалиться в ощущения: шершавые подушечки пальцев Вики на своей коже, её дыхание где-то совсем рядом, её запах.

Николаева продолжала свои неторопливые манипуляции. Пальцы переместились на лямки майки. Тонкие полоски белой ткани были единственным, что отделяло Адель от полной обнаженности, Вика коснулась их с осторожностью. Она не стягивала, пока лишь провела кончиками пальцев вдоль кромки туда-сюда, прослеживая линию от плеча к ключице, от ключицы к началу груди и обратно. Движения были дразнящими, невыносимо медленными, и Адель казалось, что она сойдёт с ума раньше, чем Вика решится на что-то большее. Это было сладко до зубовного скрежета, до сведённых челюстей, до беззвучного стона, который она попыталась задавить, закусив нижнюю губу.

Тело предавало её с каждой секундой всё сильнее: соски, напрягшиеся под тонкой тканью, проступили совершенно отчетливо, и Вика, разумеется, это заметила. Её взгляд потемнел ещё больше, если это вообще было возможно — и она позволила себе легкое невесомое касание тыльной стороной ладони.

Адель дёрнулась, как от электрического разряда. Тело прошибла крупная дрожь, она откинула голову на спинку дивана и зажмурилась от того, что ощущений стало слишком много для одного человека.

— Тише, — выдохнула Вика, в её голосе прорезалась хрипотца. Адель не видела её взгляда, но знала, что чёрные расширенные зрачки чуть ли не полностью перекрывали радужку. Вика хотела её. Хотела до одури, но останавливалась, чтобы не спугнуть.

Николаева обошла диван и, наконец, оказалась перед Адель, а не за её спиной. Теперь они были лицом к лицу, колени к коленям, и в этой новой конфигурации воздух между ними сгустился до состояния сиропа, а ощущение интимности возросло стократно. Теперь они видели друг друга полностью, без прикрас и без возможности спрятаться.

Но это затишье перед бурей долго не продлилось.

Вика начала опускаться. Не разрывая зрительного контакта, она стала на колени прямо у ног Адель.

Это движение было настолько неожиданным, настолько противоречащим всему, что Адель знала о ней, что у Шайбаковой перехватило дыхание. Николаева, которая никогда ни перед кем не преклонялась, которая смотрела на весь мир свысока, которая скорее сломалась бы, чем согнулась, сейчас стояла на коленях перед ней, между её разведенных бедер и смотрела снизу вверх с выражением, в котором читалась не мольба, а бездонная, тёмная, всепоглощающая жажда.

Её ладони легли на колени Адель, и очень медленно, спрашивая разрешения каждым миллиметром своего продвижения, они двинулись вверх. Пальцы скользнули по плотной ткани штанов, ощупывая каждый шов. На бёдрах Вика позволила себе нажать чуть сильнее, собственническим жестом притягивая Адель ближе к себе, к своему лицу, и Шайбакова почувствовала это давление даже через ткань.

— Я хочу тебя, — Вика сказала это так уверенно, что от одной интонации можно было закипеть и расплавиться. Это был уже не вопрос — утверждение. И даже стоя на коленях, её уверенность ощущалась настолько, что Адель сильнее вжалась спиной в кожу дивана и сглотнула в испуганном жесте. Её пальцы вцепились в край сидения, побелев от напряжения.

Вика не остановилась. Она плавно, по-кошачьи, поднялась и очутилась прямо напротив чужого лица. Расстояния между ними было мало: два сбитых дыхания друг другу в губы звучали в унисон.

Николаева не выдержала первой. Впечатала Адель жадным поцелуем в диван. Это снова было как влететь на скорости в поворот, как сорванные тормоза, как визг сердца при заносе на трассе. Она не просто целовала, Вика забирала свое. Полшага вперёд, колено на диван, ещё ближе — и вот она уже прижимается к Адель всем телом, устраиваясь между её разведённых ног так естественно, будто это место всегда было для неё предназначено.

Это не был их первый поцелуй, но он ощущался тотальнее. В нём было растворение, слияние, исчезновение всех границ. Язык Вики, горячий и требовательный, проник в рот Адель без сопротивления, без борьбы, и Адель приняла его с готовностью, которая её саму удивила. Она отвечала с равной страстью, с равной жадностью, вплетая свой язык в танец, и по телу разливалось тепло — из живота в грудь, из груди в конечности, до самых пальцев ног, которые поджались от остроты ощущений. Этого было слишком — и одновременно катастрофически мало. Адель всхлипнула прямо Вике в губы и подалась бёдрами вперёд в неумелом инстинктивном желании получить больше контакта, больше трения, больше всего. Вика отозвалась мгновенно — прикусила её нижнюю губу и переложила руки Адель со своих плеч на свою талию, прижимая девчонку к себе ещё плотнее. Теперь их тела соприкасались без зазоров, и Николаева чувствовала каждую дрожь и каждую судорогу, проходящую сквозь Адель.

Пальцами Вика уверенно двинулась вверх. Очертила живот, потом рёбра. Майка собралась гармошкой, её оставалось дёрнуть одним движением и скинуть на пол, оставляя Адель полностью обнаженной, но Николаева остановилась так же внезапно, как и начала.

— Можно?

Вопрос был риторическим. Ответ читался во всём: в том, как Адель подалась вперёд, навстречу её рукам, в том, как её дыхание сорвалось на частые поверхностные полувсхлипы, в том, как пальцы на талии Вики сжались до побелевших костяшек. Но Вика ждала — ей нужны были слова. Явное, произнесённое вслух безусловное согласие.

— Я не хочу, чтобы ты потом искала себе оправдания. Не хочу, чтоб ты проснулась и внушила себе, что это было... от отчаяния. Или из-за того, что ты мне «должна» за помощь.

Было удивительно, насколько Вика могла контролировать себя даже в такой ситуации, как серьёзно звучали сейчас её слова, несмотря на пьяный блеск в глазах.

Адель молчала несколько секунд, выдерживая этот взгляд.

— Я никому ничего не должна, Вик. Ты это знаешь.

Вика не шелохнулась, продолжая ждать.

— Тогда..?

— Да, — выдохнула Адель, и её голос сорвался, дал трещину. — Всё. Всё, что хочешь.

Она закивала часто-часто, давая понять, что сил терпеть больше нет. Бёдра сами двинулись вперёд, упираясь в колено Вики. И, глядя в эти тёмные глаза, Адель на грани слышимости заскулила.

Улыбка, тронувшая губы Вики, была торжествующей и одновременно бесконечно нежной. Девушка подцепила пальцами края майки, потянула вверх. Мгновение — и ткань приземляется на пол за диваном.

Николаева наклонилась и провела языком от ключицы Адель вниз, к рёбрам, оставляя влажную, быстро остывающую дорожку, а потом прижалась губами к груди. Поцелуй был долгим, влажным, горячим. Адель чувствовала жар её рта, и это ощущение отозвалось где-то в низу живота тянущей сладкой судорогой, резким стоном и стиснутыми на чужих плечах пальцами.

Николаева подняла голову и посмотрела на неё. В этом взгляде читался немой вопрос: «Продолжать?» И Адель, закусив губу, коротко, судорожно кивнула.

Самым порочным во всём этом были глаза Вики. Чёрная смоль зрачков пылала искрами откровенного нетерпения, когда она специально, не отводя взгляда, коснулась языком соска — только самым кончиком. Адель зашлась новой волной дрожи, тихо всхлипнула, прогибаясь в спине и даже не видя Викиного лица, она почувствовала её ухмылку. Через секунду горячие губы сомкнулись на соске, и контраст между холодным воздухом гаража и влажным пламенем чужого рта оказался настолько острым, что Адель просто стекла вниз по спинке дивана — сил сидеть прямо не осталось. Она упёрлась в колено Вики и поняла, что это капитуляция. Безоговорочная, даже в чём-то позорная, но Адель чувствовала такой пожар в груди и внизу живота, что не могла иначе. Абсолютно не соображающий взгляд в ответ и сбитое дыхание на влажных от поцелуя губах.

— Пожалуйста, Вика.

Дальше всё происходило как в замедленной съёмке. Пальцы Вики нашли пуговицу на брюках Адель. Она расстегнула её с той же неторопливостью, с какой до этого снимала куртку, и язычок молнии, поддаваясь, издал звук, который в тишине гаража прозвучал неприлично громко.

Адель приподняла бёдра, помогая стянуть штаны — сначала с одной ноги, потом с другой, больной и загипсованной. Ткань упала на бетонный пол мягкой бесформенной кучей. Теперь Шайбакова осталась в одном белье, но она даже не думала об этом. Ей так хотелось большего, почувствовать Вику каждой клеточкой тела, что стеснение ушло на второй план.

— Красивая, — прошептала Вика, в её голосе не было ни капли наигранности или лести. Она была восхищена.

Николаева провела ладонями по обнаженным бедрам Адель — от колен вверх, но остановилась, не дойдя до кромки белья буквально пары сантиметров. Её пальцы замерли там, где кожа была особенно тонкой и чувствительной, где под ней прощупывался учащенный пульс. Адель чувствовала жар, исходящий от этих ладоней, каждой клеточкой, каждым нервным окончанием, и этот жар был слаще любого прикосновения.

Она была готова попросить снова, но Вика и так всё поняла. Скрипнул диван, освобождаясь от веса второго человека, зашуршала ткань штанов, и Николаева снова оказалась на коленях.

Адель покачала головой. Такая красивая и желанная. Так хотелось прикосновений, что казалось, она не выдержит больше ни секунды этих полумер. Грудь вздымалась часто и неровно, дыхание сбилось окончательно. Она не боялась — во всяком случае, не того, о чём спрашивала Вика. Она боялась собственной безудержности, того, насколько глубоко она провалилась в это чувство — чувство, которое не укладывалось ни в какие рамки, не оставляло места для рациональных мыслей.

Вика невесомо коснулась кончиками пальцев её колена, чуть выше края лангеты. Прикосновение было прохладным, но на коже Адель оно оставило след, сравнимый с ожогом. Руку тут же заменили губы. Мелкие горячие поцелуи двинулись от колена вверх — к внутренней стороне бедра. Кожа там была такой нежной, что запылала мгновенно, и бёдра Адель ответили мелкой неконтролируемой дрожью.

Теперь обе понимали, что можно. Можно во всем и до конца, но Николаева продолжала вести свою точную холодную игру по сведению Адель с ума. По крайней мере, ей так и казалось. Иначе загнанный новыми ощущениями мозг не мог объяснить, зачем Вика так тянет.

Но она просто смотрела за чужой реакцией, не спешила, наблюдала, как наблюдают за новой сложной трассой, которую придется покорить. Она высунула язык и на пробу коснулась Адель прямо через белье. Жар и влага чувствовались даже так. Ткань проскользила по мокрым половым губам.

Это ощущалось как потеря рассудка и авария на критической скорость. Адель даже не услышала, как с ее губ слетел первый громкой стон, но это было последнее, что ее волновало.

Важнее было, что пальцы, наконец, сдвинулись с места, продолжая своё восхождение. Они скользнули выше, к кромке белья, и здесь повторился тот же мучительный гипнотический ритуал, что и с лямками майки: Вика не стягивала их сразу, а лишь оглаживала край, проходясь кончиками пальцев по резинке, то слегка оттягивая её вниз на пару миллиметров, то возвращая обратно. Эта игра на грани — почти прикосновение, почти обнажение, почти разрешение — сводила Адель с ума, она была готова в любую секунду просить большего, но вместо этого терпела, позволяя Вике еще одно мгновение сладкого издевательства.

Викины пальцы скользнули наконец под резинку трусов — единственного, что ещё оставалось на Шайбаковой — и начали стягивать их вниз, бедро за бедром, колено за коленом, пока последний клочок ткани не присоединился к растущей куче одежды на полу.

Шайбакова никогда не была такой — открытой, просящей, потерявшей всякий стыд. С Николаевой не было ничего правильного и предсказуемого. Была только эта обжигающая первобытная потребность, от которой темнело в глазах.

— Ты прекрасна, — выдохнула Вика, и впервые за весь вечер в её голосе прорезалось что-то похожее на уязвимость. Она смотрела на Адель снизу вверх, всё ещё стоя на коленях между её разведённых бёдер, всё еще в позиции преклонения — и в этом взгляде читалась не слабость, а сила.

Сила, которая добровольно, осознанно складывала оружие к ногам той, кого выбрала.

Адель потянулась к ней. Её пальцы запутались в темных, выбившихся из пучка волосах Вики и притянули её ближе. Это было как транс или опьянение, без отчёта своим действиям. Ещё ближе, пока Вика наконец-то не поддалась и не прикоснулась. Размашисто мазнула языком и положила обе руки Адель на бедра. Та дрожала и подкидывала их в ответ на каждое из методичных заученных движений.

Пальцы в чужих волосах побелели от напряжения, но Вику еще больше вело от того, как Адель бессознательно дергает пряди, извивается на диване и несвязно шепчет что-то похожее на мат, пока Николаева спокойно вылизывает ее. Собирает языком всю смазку и с пошлым звуком поцелуя накрывает губами клитор.

Вика снова подняла взгляд, она увидела разгоряченные щеки, покусанные от напряжения губы и кудряшки, прилипшие к влажному от пота лбу. Николаева смотрела долго, слишком долго, из-за чего Адель уже хотела прикрыться, смутиться, сказать что-то глупое и смущенное, но Вика остановила её одним движением, расслабленно прикрыла веки и скользнула языком внутрь, туда, где нечеловеческий жар заставлял сходить с ума уже Николаеву.

Девочка двинула бёдрами и заставила проникнуть ещё глубже. Было в этом что-то до боли правильное, когда разгорячённая Адель абсолютно без смущения позволяла трахать себя языком и сама подавалась навстречу. Её пальцы, всё ещё запутанные в волосах Вики, сжались сильнее, то ли отталкивая, то ли притягивая ближе — она и сама не знала.

Вика не остановилась. Она продолжила вылизывать её так же, как недавно касалась в поцелуе. Её язык двигался не быстро, но ровно, в том выверенном темпе, чтобы запомнить, как Адель вздрагивает, когда она касается клитора, как её дыхание сбивается на частые рваные полувсхлипы, как бёдра, живущие теперь собственной жизнью, подаются вверх, навстречу, требуя большего.

— Посмотри на меня, — попросила Вика хрипло, оторвавшись. — Я хочу видеть твои глаза.

Адель с трудом разлепила ресницы. Её зрачки были такими расширенными, что радужка превратилась в тонкий ободок вокруг черной бездны. Она смотрела на Вику сверху вниз — раскрасневшаяся, с припухшими от поцелуев губами, с волосами, разметавшимися по овалу лица.

Вика вернулась к своему занятию, теперь уже без той медлительности, что была раньше. Её язык двигался быстрее, увереннее, находя ритм, который заставлял Адель всё громче всхлипывать и выгибаться. Тело Адель уже всё решило за неё: оно раскрывалось навстречу, оно жаждало, оно требовало.

— Вика... — простонала Адель, её голос сорвался на высокой ноте. Она терялась в ощущениях и не знала, надо ли вообще что-то говорить. Но Вика поняла без слов. Она еле заметно кивнула и осталась ровно в том темпе, который свёл Адель с ума изначально. Спокойные движения кончиком языка и уверенна сильная хватка на бёдрах, которая не давала двигаться, пригвоздив девчонку к дивану.

Адель кончила с громким криком. Её тело выгнулось дугой, пальцы до боли вцепились в волосы Вики, и весь мир на несколько бесконечных секунд сузился до одной ослепительной точки. Вика не останавливалась, пока не почувствовала, как последняя волна прошла сквозь тело Адель, оставляя её дрожащей, обессиленной и распластанной на диване.

Только тогда она отстранилась. Вытерла рот тыльной стороной ладони и улыбнулась. Адель на диване дышала загнанно и, казалось, даже не отдавала себе отчет, где она находится. Поэтому последнее, что можно было ожидать — это то, что Шайбакова вцепится подрагивающими пальцами в ворот Викиной кофты и потянется на себя. Сожмёт края ткани так же сильно, как совсем недавно сжимала чужие волосы, и абсолютно бесстыдно поцелует.

Этот поцелуй был другим. Менее пошлым, но более развязным. Вкус собственной смазки отдавал приятным холодом на языке, смешивался со слюной и растекался по губам обеих. Вика бы очень сильно соврала, если б сказала в тот момент, что её не повело от такого.

Пришлось сглотнуть накатившее возбуждение и отстраниться первой. Сейчас было не место и не время.

— Ну вот, — прошептала Вика, поднимаясь с колен. Только шепот и помог скрыть подрагивающий голос, — А говорила «слишком».

Адель не ответила. Она всё ещё пыталась восстановить дыхание, всё ещё плыла в теплом, обволакивающем послевкусии пережитого удовольствия. Её кожа блестела от испарины, грудь вздымалась, а на лице застыло выражение полного, абсолютного, блаженного опустошения.

Вика стянула с себя кофту через голову — та отправилась туда же, где уже лежала одежда Адель. В гараже неожиданно стало нестерпимо жарко, несмотря на плохое отопление. Под ней оказалась простая черная майка. Она не стала снимать её — вместо этого присела на край дивана рядом с Адель и невесомо провела пальцами по её щеке, убирая прилипшую прядку волос.

— Как ты? — спросила она. Ей двигало только желание убедиться, что всё хорошо. Что она не сделала ничего, о чём Адель могла бы пожалеть, хотя всё вокруг кричало о том, что это не так. Все, что произошло между ними в последние полчаса, было самым правильным, что эти двое когда-либо делали.

Адель повернула голову и встретилась с ней взглядом. Протянула руку и коснулась её лица — грубоватого, с острыми скулами, с едва заметным шрамом над правой бровью. Провела большим пальцем по этому шраму, потом по скуле, потом по нижней губе — влажной, чуть припухшей.

— Я... — начала она и замолчала, не находя слов. Потому что слов для того, что она чувствовала сейчас, в языке предусмотрено не было.

Вика её торопила, давала собрать убегающие мысли в кучу. Молчание с ней уже давно не ощущалось давящим.

— Охуенно. Ты охуенная, — на большее Адель явно не хватало, по крайней мере не сейчас.

Николаева наклонилась и поцеловала её в лоб.

— Отдыхай, — сказала она, укрывая Адель одеялом. — Завтра в школу.

Она поднялась и подошла к верстаку, где стояла старая электрическая плитка. Достала из-под стола помятую алюминиевую кружку, банку растворимого кофе и початую бутылку воды. Двигалась девушка спокойно, будто это и не она провела последние полчаса, стоя на коленях между ног единственной девушки, которую когда-либо по-настоящему хотела. Как будто всё это было в порядке вещей.

И может быть, так оно и было. Может быть, именно это и было то самое «правильно», которое они обе искали и не находили — до этого вечера.

— Очень смешно, Николаева.

— А я не шучу, — Вика сыпанула гранулы в кружку, не оборачиваясь. Спина у неё была прямая, лопатки острые под тонкой футболкой. — На инвалидной коляске тебя повезу.

Адель, закутанная в плед, закрыла глаза. Уголки её губ тронула слабая улыбка.

— Если завтра ты снова решишь «поискать себя» на ночной трассе... — Вика сделала паузу, и вода в чайнике, уже начавшая закипать, заполнила тишину сердитым шипением. Она поставила кружку на плитку, дождалась, пока первые пузырьки пробегут по дну, и только потом обернулась. Её взгляд, ещё минуту назад насмешливый, стал ледяным. — Я сама тебя сломаю. Чтобы ты точно знала: боль от асфальта — это ничто по сравнению с тем, что сделаю я, когда ты меня снова так напугаешь.

Адель рассмеялась. Гипс на ноге неприятно стукнулся о край дивана, отозвавшись короткой вспышкой боли, но она даже не поморщилась, была занята другим. Она глядела прямо в потемневшие Викины глаза и чувствовала, как внутри разливается странное, ни на что не похожее спокойствие. Они обе знали, что это не пустая угроза. Они обе знали, что за этими словами стоит не жестокость, а страх, который Вика никогда не показывала, но который Адель научилась читать между строк.

— Ну так ломай, Вик. Чего ты ждешь? Мы в гараже, инструменты под рукой. Вон молоток лежит. Или тебе всё-таки больше нравится меня чинить?

Вика ничего не ответила.

Она оттолкнулась от плитки, где вода уже начинала шипеть, и пересекла разделявшие их два шага. Николаева с силой прижала Адель к себе, пряча лицо в изгибе её шеи. Шайбакова почувствовала, как её всё ещё бьёт мелкая дрожь.

— Только попробуй ещё раз так рискнуть, — прошептала Вика ей в ключицу, и голос сел, сломался на середине фразы. — Я тебя из-под земли достану и убью сама. Своими руками.

Адель молчала. Не смеялась больше. Не подкалывала. Только приподняла руку — ту, что не была придавлена весом Вики, нашла её затылок и запустила пальцы в жёсткие спутанные после долгого дня волосы. Адель пропускала пряди между пальцами, разминала напряжённые мышцы шеи, с каждым движением чувствуя, как Вика расслабляется.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Хорошо, не буду.

Николаева ещё несколько секунд оставалась в том же положении — лицом в изгиб чужой шеи, вдыхая запах Адель так, будто он мог закончиться в любой момент. Потом выпрямилась, провела ладонью по лицу и села рядом. Некоторое время они просто молчали, глядя на закипающий чайник и слушая, как вода бурлит, ударяясь о металлические стенки. А потом Вика, повинуясь какому-то внутреннему порыву, осторожно потянула Адель на себя и устроила её голову у себя на коленях.

Теперь уже её пальцы осторожно перебирали волосы. Мягкие, кучерявые, они струились между пальцев, как что-то, к чему Вика, с её вечно испачканными руками, не должна была прикасаться.

— Я хочу... — начала Адель и замолчала.

Вика ждала. Терпение было, наверное, единственной добродетелью, которую она в себе признавала. Хороший механик тем и отличается от посредственного, что умеет слушать — не перебивать, не дёргать, не пытаться подогнать процесс. Слушать, как двигатель рассказывает о своей неисправности, выжидать, когда он сам подскажет решение. Вот и сейчас она слушала Адель — не только слова, но и дыхание, и ритм сердца, угадывающийся по пульсации жилки на виске, и мелкую дрожь, всё ещё пробегавшую по телу.

— Что ты хочешь? — спросила она наконец, когда пауза затянулась.

Адель перевернулась на спину, не поднимая головы с её колен.

— Я хочу сделать то же самое для тебя, — произнесла она. — То, что ты сделала для меня. Я хочу... тебя.

У Вики перехватило дыхание. Она ожидала многого. Она надеялась на многое, но услышать это — вот так, прямо, без экивоков, из уст той, кого она считала недосягаемой, оказалось ударом под дых. В хорошем смысле. В самом лучшем.

Её первым порывом было отказаться. Не потому, что она не хотела — боже, она хотела так, что зубы сводило, а потому, что привыкла быть дающей, а не принимающей. Так было всегда. С Ариной — быстро, грубо, без лишних нежностей, потому что та не умела иначе, да и не хотела учиться. С другими, с теми немногими женщинами, что случались в её жизни до и после, всё было так же: она давала, она контролировала, она доводила до пика и отстранялась, убеждая себя, что ей этого достаточно, что ей не нужно ответной ласки, что её тело — это инструмент, а не храм, и инструменту не требуется поклонение.

— Тебе не обязательно, — сказала она, однако голос предательски дрогнул. — Я в порядке. В смысле... я уже...

— Заткнись, — мягко перебила Адель. Она села прямо — теперь их лица были на одном уровне, глаза в глаза, дыхание в дыхание. — Просто заткнись, ладно? Ты полчаса назад спросила меня, позволю ли я. Спросила разрешения. Теперь я спрашиваю тебя: ты позволишь мне?

Вика молчала. В висках стучало, внутри боролись два голоса: один твердил, что это плохая идея, что нельзя показывать уязвимость, что стоит только позволить кому-то приблизиться — и этот кто-то обязательно ударит. Второй голос просил, умолял, требовал: «Дай ей. Позволь ей. Ты заслужила. Ты имеешь право. Просто почувствуй».

— Да, — сказала она наконец, и слово это прозвучало как прыжок в неизвестность. Как последний выдох перед погружением. Как сдача крепости, которую она строила всю свою сознательную жизнь. — Да, я позволяю.

Адель улыбнулась улыбкой, от которой у Вики всегда подкашивались колени. Она поднялась с дивана. Движения её, ещё минуту назад вялые и обессиленные, обрели новую энергию. Она встала перед Викой — босая, на одной ноге — и протянула руку.

— Встань, — сказала она.

Вика подчинилась. Что-то в голосе Адель изменилось — он остался мягким, но в нём прорезался металл, которого Николаева раньше не слышала. Или, может быть, не хотела слышать. Или, может быть, Адель сама до этого момента не знала, что способна на такой тон.

Они стояли друг напротив друга. Лампочка под потолком мерцала, бросая на их лица неровный, дрожащий свет.

Адель положила ладони на плечи Вики. Та вздрогнула от прикосновения. Её плечи были напряжены, и Адель почувствовала это напряжение кончиками пальцев. Мышцы, привыкшие держать оборону, не знали, как реагировать на ласку.

— Расслабься, — сказала она шёпотом, пока дыхание касалось шеи Вики горячей волной. — Я не сделаю тебе больно. Если ты сама этого не захочешь.

Вика издала нервный смешок. Адель вернула ей её же слова — те самые, что Николаева произнесла четверть часа назад, когда сама стояла за спиной Шайбаковой и разминала её затёкшие плечи. Тогда это было частью игры. Сейчас это было зеркалом. И Вика не знала, что она видит в этом зеркале — себя ли, отражённую в чужой храбрости, или что-то совершенно новое, ещё не названное.

— Я постараюсь, — выдохнула она, и это было, наверное, самое честное обещание за всю её жизнь.

Пальцы Адель начали двигаться. Медленно, словно пробуя воду, словно спрашивая разрешения у каждой клеточки чужой кожи. Они прошлись от основания шеи к плечевым суставам, нажимая ровно настолько, чтобы размять, но не причинить дискомфорта. Вика чувствовала, как под этими лёгкими прикосновениями броня начинает трескаться. Это было страшно. Это было прекрасно. Это было то, чего она никогда не позволяла себе ни с кем — быть ведомой и уязвимой, быть той, о ком заботятся.

— У тебя руки тяжёлые, — заметила Адель, продолжая свою работу. — Ты вообще когда-нибудь расслабляешься?

— Нет, — честно ответила Вика. — Некогда.

— А сейчас?

— А сейчас... — она запнулась, подбирая слова. — Сейчас я пытаюсь.

Адель хмыкнула, её ладони скользнули ниже. По лопаткам, по позвоночнику, прощупывая каждый позвонок сквозь тонкую ткань чёрной футболки. Вика закрыла глаза. Мир сузился до этих прикосновений — нежных, но настойчивых, осторожных, но уверенных. Так её не касался никто и никогда. Она и не знала, что бывает по-другому.

Руки дошли до талии. Хрупкой, если обхватывать, но на деле с подтянутыми косыми мышцами, рельеф которых ощущался через ткань. Адель не стала ждать: уверенный движением притянула к себе вплотную, сжимая тела друг с другом, и поцеловала.

Под закрытыми веками это было так неожиданно, что у Вики замерло сердце. Она испуганно выдохнула в губы, но страх тут же сменился эйфорией. Как полёт с трамплина, когда дыхание перехватывает на отрыве колес, но уже в воздухе нет чувства слаще, чем понимание, что ты летишь.

Николаева заставила себя расслабиться и довериться. Обмякла в чужих руках, цепляясь за плечи Адель и позволяя целовать себя. Жадно, голодно, Шайбакова даже не скрывала, насколько сильно она хотела целовать Вику именно так.

Вид того, как Вика плавится и подается навстречу сводил с ума. Бесконечно сильный человек, который час назад готов был поставить на кон свою жизнь, наконец-то снял броню. Поэтому её хотелось вдвойне, хотелось довести до сорванного голоса и звёзд перед глазами.

— Сними футболку, — голос Адель в тишине гаража прозвучал резко.

Вика открыла глаза, встретились взглядом с Адель — та смотрела на неё серьёзно, без тени насмешки или неловкости — и поняла, что не может отказать. Не хочет. Она стянула футболку через голову привычным движением и отбросила в сторону. Холодный воздух гаража немедленно коснулся обнажённой кожи, но Вика не почувствовала его. Жар, идущий изнутри, был сильнее.

Адель не стала ждать, тут же сократила расстояние между их телами и вжалась в Вику, утягивая в поцелуй. Грузные неловкие шаги с одной загипсованной ногой прорезали расстояние до дивана. Целоваться, шарясь руками по чужому телу, было неудобно. Адель старалась удержать равновесие, хваталась то за талию, то за плечи, но в итоге всё равно на диван они упали друг на друга.

Горячие поцелуи по всему телу в желании обладать, взять своё, как изголодавшийся щенок берёт вкусную косточку. Адель целовала её всю: грудь, шею, припухшие влажные губы.

Только насытившись хотя бы чуть-чуть этими жадными быстрыми касаниями, Адель опёрлась на локоть и посмотрела на Вику уже серьёзнее. Дыхание у обеих сбилось, волосы разметались по дивану. И эта пауза под неуместно серьезным взглядом ощущалось мучительно, но Адель никуда не спешила. Она бесстыдно облизывала Вику взглядом от кромки штанов до лица.

Тело Вики было поджарым, жилистым, с рельефными мышцами, заработанными годами физической работы. Ключицы проступали остро, как лезвия. На левом предплечье темнела старая самодельная татуировка — расплывчатый контур чего-то, что, вероятно, должно было изображать пламя или крыло, но теперь уже не разобрать. Шрам над правой бровью — короткий, белёсый, незаметный, если не знать, куда смотреть. Шрам вдоль рёбер слева — длинный, неровный, следствие давней аварии. И ещё один — маленький, круглый, в зоне сгиба локтя, похожий на след от ожога.

Адель протянула руку и кончиками пальцев коснулась этого последнего шрама.

— Откуда? — спросила она тихо.

— Сигарета, — коротко ответила Вика. — Давно. Не спрашивай.

Адель не спросила. Вместо этого она наклонилась и прижалась губами к шраму — невесомо, как бабочка. Поцелуй длился не дольше секунды, но Вике показалось, что вечность. Её сердце пропустило удар, потом другой, а потом забилось с такой силой, что казалось, его стук отражается от бетонных стен.

— Что ты делаешь? — выдохнула она. Эта нежность на контрасте с тем бешеным желание, которое поглощало обеих еще несколько минут назад, ощущалась чужеродно и пугающе.

— Целую твои шрамы, — просто ответила Адель. — Все до одного. Ты целовала мою душу, а я хочу поцеловать твоё тело.

Она продолжила. Её губы двигались по телу Вики от шрама под ключицей вверх, к основанию шеи, где бился частый неровный пульс, затем к плечу, к предплечью, к старой татуировке, которую она тоже поцеловала. Вика лежала, боясь пошевелиться. Её руки висели вдоль тела, пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались. Она не знала, куда их девать. Она не знала, как принимать такую ласку — бескорыстную, нежную, ни на что не напрашивающуюся.

— Ты можешь трогать меня, — сказала Адель, заметив её замешательство. — Я не стеклянная.

И Вика, получив это разрешение, наконец, подняла руки и положила их на талию Адель. Её ладони, привыкшие держать гаечные ключи и кувалды, сейчас казались ей самой слишком грубыми, слишком большими, слишком неотёсанными, но Адель не отстранилась. Напротив, она подалась вперёд, углубляя контакт, позволяя Вике почувствовать тепло своего тела.

Теперь каждое движение Адель задевало Вику. Она чувствовала кожей чужую, и ощущение того, что Адель везде, сводило с ума. Контроль утекал сквозь пальцы, оставляя сожжённые мосты из всех привычек, что были до этого. Быть снизу, ощущать себя ведомой и уязвимой было страшно, но опьяняюще в то же время. Как свободные полёт, который хотелось повторять снова и снова, выезжая на трассу с новым трамплином.

Адель не спешила. Она давала привыкнуть к собственной уязвимости, целовала медленно и неспешно, трогала губами и языком каждую клеточку тела, и это казалось до боли правильным. Рёбра, живот, выпирающие тазовые косточки — всё было покрыто лёгкими теплыми поцелуями. И Адель неумолимо спускалась ниже, туда, где сворачивался тугой узел внизу живота и где касаний не хватало с каждой минутой всё сильнее и сильнее, хотя Вика и сама не могла себе в этом признаться.

Когда Николаева открыла глаза, кудрявая макушка уже маячила между её ног. Может, это Вика расслабилась окончательно, а, может, Адель действительно не была стеклянной. Эта девчонка выехала в первую же гонку на опасную трассу, удержала мотоцикл на краю обрыва в заносе и падала бессчетное количество раз. Её предплечья были жилистыми, а руки такими же тренированными. Вика знала это. Знала, но осознала по-настоящему только когда Адель без особых усилий подхватила ее под бёдра, в одно движение стянула с неё джинсы и закинула Викины ноги себе на плечи.

Теперь её глаза засверкали. Хитрый дольный взгляд чеширского кота неотрывно наблюдал за Викой, пока губами Адель так же тягуче-медленно прикоснулась к внутренней стороне бедра. Сначала аккуратно, на пробу, потом смелее, жарче. Кончиком языка она стала обводить контур татуировки — адская улыбка с глазами от бедра и до колена. Где-то в районе глаза налился красным засос, от которого Вика еле слышно простонала.

Цепкие пальцы удерживали на месте, не давали двигаться, но отстраняться от касаний не хотелось. Наоборот, Николаева подалась бёдрами навстречу, пытаясь усилить контакт, но Адель лишь довольно улыбнулась в ответ и сильнее вжала ее в диван.

Это было похоже на пытку. Или на акт любования — Вика не могла решить, что из этого ближе к истине. Через пару минут такой «обработки» её уже трясло от незамутнённой потребности в большем. Бёдра дрожали бесконтрольно, пальцы то впивались в плечи Адель, то скользили по её спине, оставляя красные полосы от коротких ногтей. Тихие стоны, еле различимые даже в звенящей тишине гаража, слетали с губ каждый раз, когда Шайбакова снова и снова целовала её бёдра, бесстыдно вылизывала татуировки, но упорно не давала ничего большего — того, чего Вика хотела так отчаянно, что перед глазами плыло.

Но желание, наконец, свело с ума обеих. Адель, ластясь, потерлась щекой о бедро Вики и провела кончиком носа совсем близко к кромке белья. Её взгляд стал заискивающим, ласковым, хотя на дне все так же плескались искры нетерпения. Было понятно, что «можно», понятно обеим, после всего, что уже произошло и что было обговорено, но эта пауза ощущалась как акт доверия — ещё одно подтверждение, что никто не причинит друг другу боли.

Вика кончиками пальцев погладила щеку Адель, а после нежно, но недвусмысленно потянула за подбородок на себя. Она знала, чего хочет. И если знала, то привычно брала — даже сейчас, даже снизу, даже позволяя вести. Сказать словами было сложно, но броня уже треснула, и Адель методично раскидала все её остатки. Язык тела работал лучше языка слов.

— Я хочу смотреть тебе в глаза, — она схватила Шайбакову за подбородок и утянула в поцелуй. Тут же углубила, жадно цепляя языком чужой. Вика вела и давала возможность подстроиться, понять, насколько она хочет и, чёрт возьми, заведена.

Николаева оторвалась первой — со сбитым дыханием, с бешено колотящимся сердцем и посмотрела в глаза напротив. Это ещё одно «можно» — молчаливое, но более чем красноречивое явное подтверждение того, что она позволит сейчас всё и, более того, желает этого «всего» прямо сейчас, не откладывая.

— Но я... — начала Адель, и в её голосе прорезалась та упрямая интонация, которую Вика так хорошо знала.

— Я знаю, что ты хочешь, — перебила она мягко, но твёрдо. — И ты сделаешь, просто не так.

Она говорила, и её пальцы в это время гладили бока Адель. Она пыталась вложить в эти прикосновения всё, что не могла выразить словами: свою уязвимость и непомерное желание.

— Тогда как? — спросила Адель, и в её глазах мелькнула растерянность. Она действительно не знала. Она представляла всё иначе — этот момент, эту симметрию, это зеркальное отражение того, что Вика сделала для неё. В её голове была готовая картинка, и когда реальность от неё отклонилась, она на секунду потерялась.

— Думаешь, есть только один способ? — усмехнулась Вика, и её усмешка на этот раз была не саркастичной, а заговорщицкой. — Серьёзно, Шайбакова? Я не думала, что ты девственница.

Адель моргнула, потом ещё раз, а потом уголки её губ дрогнули и поползли вверх — медленно, неуверенно, но уже с проблеском понимания.

— Покажи, — сказала она. — Научи меня.

Вика дёрнула бровями вверх и расплылась в улыбке. Сама скользнула пальцами к кромке трусов и стянула их, оставаясь полностью обнаженный. Адель не сводила с неё взгляд, теперь уверенность куда-то испарилась, и у девушки легонько запылали кончики ушей.

Николаеву это распалило ещё больше. Она взяла руку Адель в свою и медленно повела по коже. От живота и вниз, не торопясь и давая привыкнуть. Пальцы переплелись, но потом она подталкивала только запястье, позволяя Адель самой её коснуться.

Когда пальцы Адель, наконец, коснулись горячих влажных половых губ, Шайбакову буквально затопило ощущениями. Это было ни на что не похоже. Совершенно новый опыт, к которому её никто не готовил: ни дурацкие статьи в интернете, которые она тайком читала пару раз, ни разговоры с подругами, которые якобы «всё знали», ни собственное воображение, которое, как выяснилось, вообще не справлялось с реальностью. Горячая, влажная, невероятно мягкая на ощупь — и одновременно пульсирующая, живая, реагирующая на каждое микроскопическое движение. У Адель перехватило дыхание просто от осознания того, к чему она прикасается и кто ей это позволил.

Она даже не успела осознать момент, потому что Вика в ту же секунду утянула её в поцелуй и сделала она это, как Адель поняла спустя мгновение, чтобы скрыть свой первый, самый громкий и откровенный стон. Она укусила Адель за нижнюю губу — чуть сильнее, чем планировала, до металлического привкуса, но тут же слизнула выступившую капельку крови, зализывая ранку, превращая боль в часть удовольствия.

Это сработало как спусковой крючок. Вид Вики, которая смогла отпустить себя, позволил Адель выключить роящиеся в голове мысли. Она понимала, что опыта у неё нет, и это, признаться, абсолютно не придавало уверенности, но желание было куда больше страха.

Девушка в одно движение протолкнула один палец внутрь и остановилась. Прямой взгляд в глаза и секундная тишина: немой вопрос «нормально?». Адель сама не заметила, как задержала дыхание в ожидании ответа. Сердце колотилось где-то в горле, ладонь вспотела, и она молилась всем богам, в которых не верила, чтобы Вика сейчас не сказала «стоп». Николаева прикрыла глаза и осторожно подалась бёдрами навстречу.

Адель смелела всё больше, а Вика расслаблялась. Её тёмные затуманенные глаза всё так же излучали уверенность, как будто бы это она руководит ситуаций. Хотя по факту так и было.

Мягкие толчки набирали темп, когда Вика закинула одну ногу Адель на поясницу и прижалась ближе. Еще один короткий поцелуй. Целоваться дольше было физически невозможно — обе дышали так, будто только что пробежали стометровку на пределе возможностей, будто выехали на финишную прямую после самой тяжёлой гонки в жизни, когда в лёгких горит, а перед глазами плывут круги. Поэтому губы сменились рваными беспорядочными касаниями: погладить по щеке, сжать пальцы на талии, провести ладонью по бедру, зарыться пальцами в волосы на затылке и слегка потянуть.

— Добавь, — короткая фраза, как команда.

Адель кивнула и медленно протолкнула безымянный палец внутрь. Лёгкая боль, короткий шикающий звук, Вика поморщилась лишь на секунду, но было видно, что Шайбакова волнуется намного больше её. Та с волнением забегала глазами по чужому лицу, и у Вики эта нежность и страх сделать больно отдались теплым чувством в районе сердце.

— Расслабься, всё хорошо, — она уверенно накрыла руку Адель своей ладонью и успокаивающе погладила запястье, а потом сама, без колебаний, толкнула пальцы Адель глубже в себя, задавая ритм, показывая, как именно ей нравится. — Вот так, продолжай. Не вздумай останавливаться.

Воздух становился горячее, его наполняли стоны и звуки шлепков тела о тело. Это было самое яркое, что испытывала Адель, и самое опасное, что было в жизни Вики. Никакие поездки по ночной трассе не могли сравниться с тем, как она боялась открываться сейчас, быть слабой, испытывать эмоции. Но что-то при виде этой кудрявой головы и добродушной улыбки говорило, что попробовать стоит. Поставить на кон всё, что у тебя есть и, может быть, впервые в жизни выиграть по-крупному.

Она бессвязно материлась сквозь зубы и сама подавалась навстречу движениям Адель, которая, похоже осмелела. Движения стали быстрее, увереннее, ритмичнее — Адель поймала тот самый темп, который заставлял Вику забывать собственное имя. И по тому, как ноги Николаевой заходились в крупной неконтролируемой дрожи, как она выгибалась дугой, вжимаясь затылком в подлокотник продавленного дивана, как кусала губы до белых следов, пытаясь сдержать стоны, по всему этому можно было понять: всё идёт как надо. Даже лучше, чем надо. Даже лучше, чем Вика могла себе представить, а у неё, поверьте, было богатое воображение.

Адель почувствовала, как внутри Вики всё сжимается, и ускорилась, подстраиваясь под эту пульсацию. Свободной рукой она гладила Вику везде, куда могла дотянуться: по животу, по бёдрам, по груди, по шее. Ей хотелось быть повсюду одновременно — касаться, целовать, чувствовать каждой клеточкой своего тела. Она даже не подозревала в себе такой жадности до чужого тела.

В какой-то момент Вика запрокинула голову и сильнее схватилась пальцами за спину Адель, царапая ту короткими ногтями. Стон, слетевший с губ, сорвался на хрип, под веками замигал калейдоскоп звезд, и на несколько бесконечных секунд Николаева абсолютно выпала из реальности.

Адель всё так же трепетно-аккуратно вынула пальцы, стараясь не делать резких движений, чтобы не причинить дискомфорта, и улеглась рядом. Закинула руку на всё ещё вздымающийся живот Вики и уткнулась носом куда-то в изгиб её шеи, туда, где кожа была особенно горячей и где пахло так, как пахнет только Вика.

Они лежали молча, наверное, минут пять. А может, десять. А может, целую вечность — Адель потеряла счёт времени где-то между вторым и третьим Викиным стоном и теперь вообще не ориентировалась в пространстве. Плед сбился куда-то в ноги, загипсованная конечность неудобно свисала с края дивана, но двигаться не хотелось совершенно.

Адель казалось, что если она сейчас откроет рот, то скажет какую-нибудь глупость - например, «спасибо» (за что? за секс, что ли, спасибо?), или «это было круто» (Фу, пошлость какая), или, того хуже, «я тебя люблю». Поэтому она просто лежала, уткнувшись носом в Викино плечо.

Первой тишину нарушила Вика. Голос у неё был хриплый, как после долгого молчания или сорванный криком — что, в общем-то, было недалеко от истины.

— Кофе сбежал.

Адель моргнула.

— Что?

— Кофе, говорю, сбежал. Я поставила чайник, а потом случилась ты со своими «я хочу сделать для тебя то же самое». Чайник выкипел, кофе превратился в горелую корку на дне кружки, плитка, наверное, до сих пор раскалённая. Я её не выключила.

Адель приподняла голову, посмотрела на верстак. Там действительно стояла кружка с чем-то чёрным и дымящимся на дне, а плитка всё ещё светилась оранжевым.

— Бля, — сказала она. — Пожара нам только не хватало.

— Пожара? — Вика хмыкнула. — После всего, что здесь было, пожар — это уже детали. Я бы даже не удивилась, если бы этот гараж спонтанно воспламенился от одного только напряжения в воздухе.

— Ты сейчас серьёзно обсуждаешь противопожарную безопасность?

— Я серьёзно обсуждаю всё, что угодно, лишь бы не обсуждать то, что только что произошло.

Повисла пауза. Адель снова улеглась обратно и принялась вырисовывать пальцем какие-то узоры на Викином животе — просто чтобы чем-то занять руки.

— А что, по-твоему, произошло? — спросила она тихо.

Вика долго молчала. Потом вздохнула — так, как вздыхают перед прыжком в ледяную воду.

— Я не знаю. У меня нет для этого названия. У меня вообще нет слов для... для такого. Я не умею это описывать, Шайбакова. Я умею чинить двигатели, менять карбюраторы, настраивать зажигание — это да. Это пожалуйста. А вот это вот, — она неопределённо повела рукой в воздухе, — Это какая-то другая вселенная, в которую меня не приглашали.

— Но ты в неё вошла.

— Меня втащили. Одна кудрявая девица с гипсом на ноге и полным отсутствием инстинкта самосохранения.

— Ну извини, — Адель улыбнулась, хотя Вика этого не видела. — В следующий раз предупрежу заранее. «Дорогая Виктория, повестка дня: сначала ужин, потом кофе, а на десерт я». Устроит?

— Дорогая Виктория? — переспросила Вика, и в голосе у неё прорезалась усмешка.

— А что? Не нравится?

— Нравится, — ответила она после паузы, и это прозвучало настолько серьёзно, что Адель даже перестала рисовать узоры. — Слишком нравится. В этом и проблема.

Адель приподнялась на локте и заглянула ей в лицо. Вика смотрела в потолок — туда, где лампочка всё так же мерцала, бросая на стены дрожащие тени. В профиль она была ещё красивее, чем анфас: острый подбородок, прямая линия носа, губы, всё ещё чуть припухшие после всего. И шрам над бровью, который Адель теперь знала на ощупь.

— Вик, — позвала она тихо.

— М?

— Ты сейчас пытаешься всё испортить?

Вика моргнула и наконец повернула голову к ней.

— В смысле?

— В прямом. Ты сейчас пытаешься найти проблему там, где её нет. Потому что, когда всё хорошо, тебе страшно. Так?

Вика смотрела на неё долго, очень долго — так, что Адель уже начала жалеть о том, что вообще открыла рот. А потом она вдруг усмехнулась, но не зло, не саркастично, а как-то устало.

— Ты меня раскусила, Шайбакова. Поздравляю. Теперь тебе придётся с этим жить.

— С чем?

— Со мной. С тем, что я не умею принимать хорошее. С тем, что я всегда жду подвоха. С тем, что после самого офигенного момента в моей жизни первая мысль у меня в голове — «а что теперь пойдёт не так?».

Адель на секунду задумалась, переваривая услышанное. Потом взяла Вику за подбородок и развернула к себе.

— Слушай сюда, Николаева. Это был и мой «самый офигенный момент в жизни» тоже. И я не знаю, что теперь пойдёт не так. Может, всё пойдёт не так. Может, завтра в школу припрётся Марьям и устроит скандал. Может, ты снова начнёшь строить из себя ледяную стерву и делать вид, что ничего не было. Может, я не сдам выпускные экзамены и пойду работать на заправку. Вариантов масса.

Вика слушала молча, не перебивая.

— Но прямо сейчас, — продолжала Адель, — В эту конкретную минуту ничего не идёт не так. Прямо сейчас всё офигенно. И если ты начнёшь придумывать проблемы на ровном месте, я тебя ударю. Гипсом. Больно.

Вика издала какой-то странный звук — не то смешок, не то всхлип. Потом потянулась и притянула Адель к себе крепко обеими руками.

— Ты невыносимая, — сказала она куда-то в макушку. — Ты это знаешь?

— Знаю. Ты тоже.

— Я серьёзно.

— Я тоже серьёзно, Вик. — Адель отстранилась ровно настолько, чтобы видеть её глаза. — Ты невыносимая. Ты грубая, упрямая, у тебя комплекс спасателя размером с этот гараж , и ты пахнешь бензином даже после душа. Но я, кажется, ко всему этому привыкла.

Вика смотрела на Адель так, будто впервые её видела — не как девушку из школы, не как временную напарницу по любимому делу, не как объект для спасения, а как человека. Живого, который только что сказал вслух то, о чём она сама боялась даже думать.

— Я тоже привыкла, — сказала она наконец, и слова эти дались ей с видимым трудом. — К тебе. К твоим дурацким шуткам. К тому, как ты закатываешь глаза, когда я тебя «чиню». К тому, как ты смеёшься надо мной, но при этом смотришь так, будто я... будто я что-то значу.

— Ты значишь, — просто сказала Адель.

И вот тут Вика сломалась. Не внешне — внешне она осталась такой же, как была: прямая спина, твёрдый взгляд, сжатые челюсти. Но внутри что-то щёлкнуло, треснуло, разошлось по швам — и она поняла, что больше не может притворяться, будто ей всё равно. Не перед Адель. Перед кем угодно, да, но не перед ней.

— Только не исчезай, — сказала она, и голос предательски дрогнул. — Если ты сейчас скажешь, что это была ошибка, или что тебе нужно подумать, или что нам лучше забыть — я не знаю, что я сделаю. Наверное, ничего. Наверное, просто продолжу жить, но это будет херово. Очень херово.

Адель смотрела на неё и чувствовала, как в груди разливается что-то огромное, тёплое и немного пугающее — как море, в которое заходишь первый раз и не знаешь, глубоко там или мелко.

— Я не исчезну, — сказала она. — Я теперь гипс сниму только через месяц, куда я от тебя денусь. Ты меня на коляске в школу повезёшь, забыла?

Вика фыркнула, и это был, наверное, самый прекрасный звук, который Адель слышала за весь вечер.

— Ладно, — сказала Николаева и, резко поднявшись, села на диване. — Давай всё-таки сделаем новый кофе. А то старый я угробила благодаря тебе.

— Благодаря мне?! — возмутилась Адель, но глаза у неё смеялись.

— Тебе. Ты со своим «я хочу тебя» очень не вовремя. Надо было предупреждать заранее, чтобы я выключала электроприборы перед тем, как...

— Перед тем как что? — Адель приподняла бровь.

Вика не ответила, просто встала, натянула футболку и пошла к верстаку. Двигалась она иначе, чем обычно: мягче, что ли. Расслабленнее.

Адель смотрела на неё из-под пледа и думала о том, что «красивый конец» — это всё-таки миф. Не бывает красивого конца у таких, как они. У таких, как они бывает только продолжение. С ночными разговорами на продавленном диване, после которых всё становится чуть понятнее.

— Вик.

— М? — Николаева обернулась, держа в руке новую порцию гранул.

— Ты значишь многое.

Вика замерла на секунду, потом скупо кивнула, но Адель заметила, что пальцы у неё чуть дрогнули, и кофейные гранулы просыпались мимо кружки на верстак.

— Знаю, — сказала Вика. — Ты уже говорила.

— Ну так я повторю.

— Повторяй.

— Ты значишь.

— А ты невыносимая.

— Я в курсе.

Вика повернулась обратно к плитке, но Адель готова была поклясться, что увидела, пусть со спины, пусть в полумраке, как уголки её губ поползли вверх. И это было лучше любого финала.