Глава 10. Голубая кошка

Цитата: «В этом городе даже джаз пахнет порохом. А женщины, которые поют о любви, на самом деле поют о том, как не умереть до рассвета.»

---

Вечер опустился на Сеул как грязное, мокрое одеяло. Снег перестал, но ветер не утихал — ледяной, пробирающий до костей. Сухо и Лукас шли по улице Мёндон, прижимаясь к стенам домов, пряча лица от патрулей.

Лукас держал в кармане пригласительные билеты — два золотых прямоугольника на плотной бумаге. Они грели ему грудь, хотя бумага была холодной. Не потому, что он боялся замёрзнуть. Потому что Анна знала толк в роскоши. Даже во время войны.

— Ты уверен, что нам туда надо? — спросил Сухо, кутаясь в драное пальто. — Бар Ани — не место для художников.

— Это место для всех, у кого есть деньги, — ответил Лукас. — А у нас есть билеты. Это лучше денег.

— Анна не раздаёт билеты просто так.

— А мы и не возьмём просто так. — Лукас усмехнулся. — Мы придём, выпьём, послушаем музыку. Может, узнаем что-то полезное. Анна болтает, когда выпьет.

Сухо хотел возразить, но передумал. Ему самому было любопытно. Говорили, что Анна знает всё обо всех. Говорили, что через её бар можно переправить груз, найти работу, потерять совесть. Или найти её — если повезёт.

Они подошли к двери, обитой чёрной кожей. Никакой вывески. Только маленькая табличка с золотой кошкой, свернувшейся клубком. Лукас постучал — три удара, пауза, два.

Дверь открыл здоровенный детина в чёрном костюме. Лицо каменное, глаза пустые. Он посмотрел на билеты, кивнул и пропустил их внутрь.

---

«Голубая кошка» находилась в подвале. Но это был не сырой, вонючий подвал, как у Рена. Это было место, где забывали о войне.

Стены обиты тёмным бархатом, на потолке — тусклые лампы под абажурами из цветного стекла. Свет падал пятнами — красными, синими, жёлтыми. В углу стояло старенькое пианино, рядом — контрабас и барабанная установка. На маленькой сцене — микрофон, обмотанный изолентой.

В зале было человек пятнадцать-двадцать. Мужчины в костюмах, женщины в платьях из западных журналов. Все с деньгами. Все с оружием. Запах виски, сигарет и женских духов смешивался с запахом страха — того, который не выветривается даже здесь.

— Проходите, — к ним подошла официантка в чёрном платье, с подносом в руках. — Что будете пить?

— Виски, — сказал Лукас. — Двойной. И для друга — такой же.

Официантка кивнула и уплыла. Лукас и Сухо сели за столик у стены, откуда было видно весь зал.

— Смотри, — шепнул Лукас, кивнув в сторону барной стойки.

Сухо повернул голову и замер.

За дальним столиком сидели трое. Рен — в безупречном чёрном костюме, с сигарой в руке. Рядом — Тэ Ён, огромный, нависающий над столом, как скала. И Джисан — маленький, шустрый, вертящий головой во все стороны.

— Они здесь, — выдохнул Сухо.

— Я вижу, — ответил Лукас. — Не смотри на них. И не делай резких движений.

Джисан заметил их первым. Помахал рукой — будто старым друзьям. Лукас кивнул в ответ, но не встал.

— Зачем они здесь? — спросил Сухо.

— Может, отдыхают. Может, дело делают. Может, следят за кем-то. — Лукас пожал плечами. — Нам какое дело?

Официантка принесла виски — янтарную жидкость в гранёных стаканах, по сто граммов. Лукас поднял свой, вдохнул запах — дымный, сладковатый, с нотками дуба.

— За что пьём? — спросил он.

— За то, чтобы война кончилась, — ответил Сухо.

— Скучно.

— За то, чтобы мы остались живы.

— Принимается.

Они чокнулись и выпили. Виски обжёг горло, покатился внутрь, разливая тепло. Сухо закашлялся — не привык к крепкому. Лукас допил залпом, поставил стакан на стол.

— Ещё, — сказал он официантке, которая проходила мимо. — И закуску. Что есть.

Через минуту на столе появилась тарелка с вяленым мясом, солёными огурцами и кусочками чёрного хлеба. Лукас отломил кусок мяса, сунул в рот, зажевал.

— А ты ешь, — сказал он Сухо. — Всё равно заплачено.

Сухо взял огурец, откусил. Хрустнул на зубах. Вкус детства — солёный, хрустящий. Он закрыл глаза на секунду.

— Хорошо, — сказал он.

— Что?

— Еда. Хорошо, когда она есть.

Лукас хмыкнул, но ничего не ответил.

---

Они выпили по второму стакану. Голова у Сухо пошла кругом — красные и синие пятна света смешались в один плывущий круг. Лукас чувствовал себя лучше — организм был тренирован алкоголем.

На сцену вышел пианист — худой, лысеющий мужчина в помятом фраке. Сел за инструмент, провёл пальцами по клавишам. Звук поплыл по залу — медленный, грустный, какой-то очень старый.

— Сейчас начнётся, — сказал Лукас.

— Что?

— Анна.

Лампа на сцене зажглась ярче. Из-за кулис вышла Анна.

Она была в длинном чёрном платье с открытыми плечами. Волосы распущены, на шее — нитка жемчуга. Подошла к микрофону, обхватила его обеими руками, как друга.

— Добрый вечер, — сказала она в микрофон. Голос низкий, чуть хриплый, с дымком. — Я спою для вас одну песню. О любви. О той, которая сгорает быстрее, чем Сеул.

Пианист заиграл что-то тягучее, блюзовое. Анна закрыла глаза и запела.

На русском языке.

Сухо не понял ни слова, но музыка проникла под кожу, заставила мурашки бежать по спине. Русский язык звучал странно в этом подвале, среди запаха виски и страха, но почему-то правильно.

«Война сжигает мосты за спиной,Оставляя пепел вместо любви.Ты обещал вернуться домой,Но дома нет — одни корабли.»

Она пела негромко, почти шёпотом, но каждое слово было слышно в тишине зала. Пальцы пианиста бежали по клавишам, контрабас гудел басом, барабанщик тихо отбивал ритм палочками.

Лукас смотрел на Анну, не отрываясь. Красивая. Опасная. Слишком опасная. Сухо тоже смотрел, но в его взгляде было не восхищение — понимание. Анна пела о том, что знала. О потерях. О надежде, которой не осталось.

Песня кончилась. Анна открыла глаза, улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ.

— Спасибо, — сказала она. — Вы очень добры.

В зале зааплодировали. Кто-то свистнул. Анна поклонилась и ушла за кулисы.

— Пойдём, — сказал Лукас, вставая.

— Куда?

— За кулисы. Поговорим.

— Зачем?

— Затем, что она не просто поет для нас. Она зовёт.

---

Рен докурил сигару, затушил о край пепельницы.

— Хорошая девка, — сказал он, кивнув в сторону сцены, где только что выступала Анна. — Знает, как привлечь нужных людей.

— Ты про кого? — спросил Тэ Ён.

— Про художника и его дружка. — Рен повернулся к Джисану. — Ты видел их?

— Видел, — ответил Джисан. — Они выпили два стакана виски. Теперь пошли за кулисы.

— К Анне?

— Да.

Рен усмехнулся.

— Интересно, что им нужно в этом баре? Они не из нашей компании. Не из полиции. Не из военных. Кто они?

— Художник Сухо, — сказал Джисан. — Рисует портреты. Его работа заинтересовала прокурора Сана.

— А второй?

— Лукас. Мелкий жулик. Связи с медсестрой Вероникой, которая работает в госпитале. — Джисан почесал затылок. — Ещё он влюблён в сестру Сухо. Глаз не сводит.

Рен взял со стола бокал с виски, отпил. Задумался.

— Не трогайте их пока, — сказал он. — Пусть делают, что хотят. Но приглядывайте. Особенно за художником. Если он рисует портреты людей, которых потом ищут — он опасен.

— А если он что-то знает? — спросил Тэ Ён.

— Тогда мы узнаем это раньше, чем прокурор. — Рен поставил бокал. — Тэ Ён, завтра утром навестишь Сухо. Поговоришь. Вежливо.

— Понял, босс.

Джисан смотрел на сцену. Он не слушал песню — он слушал тишину после неё. Тишина была громче слов.

---

За кулисами пахло пудрой и чужими духами.

Анна сидела у зеркала, снимала жемчуг с шеи. Увидела в отражении Лукаса и Сухо — не удивилась.

— Заходите, — сказала она, не оборачиваясь. — Я знала, что вы придёте.

— Ты звала? — спросил Лукас, останавливаясь у порога.

— Звала. — Анна повернулась, посмотрела на них усталыми, но внимательными глазами. — Мне нужны ответы. Сухо, ты рисовал того парня. Того, которого ищет прокурор. Где он сейчас?

— Не знаю, — ответил Сухо. Честно.

— А ты, Лукас? — Анна перевела взгляд на него.

— Тоже не знаю. Но слышал, что его забрали из госпиталя люди Рена. — Лукас не стал врать. — Если он жив — он у них.

— Жив, — сказала Анна. — Я знаю. Просто хотела убедиться, что вы не врёте.

— Зачем он тебе? — спросил Сухо.

Анна взяла длинную сигарету, зажгла от свечи.

— Война кончится когда-нибудь. Когда кончится — те, кто останутся в живых, начнут строить новую жизнь. Тот парень... — она выпустила дым, — он может быть полезен. Или опасен. Я хочу знать, к кому примкнуть.

— Ты думаешь о будущем, когда ещё не кончилось настоящее? — усмехнулся Лукас.

— Кто не думает о будущем — у того нет настоящего. — Анна затушила сигарету. — Ступайте. Вы мне помогли. Виски за мой счёт.

Они вышли. В коридоре Лукас прислонился спиной к стене, закрыл глаза.

— Хорошая певица, — сказал он. — Опасная.

— Все они опасные, — ответил Сухо. — Пойдём отсюда.

---

В зале всё ещё играл пианист. Рен сидел за своим столиком, Тэ Ён пил сок — не пил спиртного, когда был на задании. Джисан клевал носом, но не спал — вздрагивал от каждого шороха.

— Я пойду, — сказал Джисан. — Ноги мёрзнут.

— Иди, — кивнул Рен. — Завтра жду доклад.

Джисан встал, поправил пальто и вышел на улицу. Там было темно, холодно, ветер выл в развалинах. Он закурил последнюю папиросу и пошёл в сторону дома.

Мысли были тяжёлыми. Анна. Прокурор. Парень без имени. Сухо с его снами. Всё это сплеталось в один тугой клубок, который мог лопнуть в любую минуту.

«Надо предупредить Алекса, — подумал Джисан. — Завтра же. Пока не поздно.»

Он выбросил окурок в снег и растворился в темноте.

---

Алекс сидел в своей комнате, прижимая к груди старую кружку с тёплой водой.

За окном выла метель. Он думал о девочке, которую спас. О её матери, которая плакала на коленях. О Минхо, который стоял в углу и смотрел.

«Почему он привёз меня туда? — думал Алекс. — Почему ему не всё равно?»

Он не знал ответа. Но чувствовал: что-то меняется. Внутри него. Внутри Минхо. Вокруг них.

Война не кончилась. Может, никогда не кончится. Но иногда, среди смерти и грязи, появлялись маленькие островки тепла. Девочка, которая осталась жива. Чайник, который вскипел. Песня, которую спела Анна.

Алекс допил воду, поставил кружку на стол и лёг спать.

Ему снился джаз.

И Минхо, танцующий под него в пустом зале.

Это был хороший сон. Один из тех, которые не хочется прерывать.