Глава 8. Тени рынка

Цитата: «Время здесь течёт как патока — медленно, тяжело, вязко. Но даже патока когда-нибудь заканчивается. Остаётся только пустой стакан и липкие пальцы.»

---

Прошёл месяц. Один месяц в пятьдесят первом году.

Алекс перестал считать дни где-то на второй неделе, когда понял, что это бесполезно. Время здесь не имело привычных очертаний. Не было календарей, напоминаний, будильников. Только смены света и тьмы за узкими окнами склада, только редкие сводки новостей, которые приносил Джисан, только запах крови и карболки, въевшийся в кожу.

Он больше не лежал в подвале. Ему выделили маленькую комнату на втором этаже — бывшую кладовку, где стояла железная койка, деревянный стул и старое зеркало в трещинах. Из окна видна была стена соседнего здания и кусок серого неба. Алекс смотрел на это небо каждое утро и думал: «Ещё один день. Я ещё жив.»

Рёбра срослись. Не полностью — иногда при резком движении стреляла боль, но дышать стало легко. Гематома исчезла, оставив после себя желтоватый след, который постепенно бледнел. Алекс чувствовал, как силы возвращаются — медленно, неохотно, как старый пёс, который не хочет вставать с подстилки.

Он работал. Каждый день. Рен дал ему понять: ты здесь, чтобы лечить. Будешь лечить — будешь жить. Откажешься — умрёшь. Алекс не отказывался. Он и сам хотел. Потому что когда его пальцы сжимали иглу, когда он зашивал рваные раны, вправлял вывихи, чистил гнойные нарывы — он забывал, где находится. Забывал, что он пленник. Забывал, что его ищет прокурор. Забывал Минхо.

Почти забывал.

За месяц он подружился с Тэ Ёном. Странно было называть другом человека, который когда-то похитил его, привёз в подвал и держал взаперти. Но Тэ Ён оказался другим. Он был огромным, страшным на вид, но внутри него жил поэт. Он читал Алексу свои стихи по вечерам, когда они оставались вдвоём в комнате для перевязок. Стихи были мрачными, как сама война — про смерть, про снег, про воронов и про мать, которую он потерял в пятьдесят первом. Алекс слушал и не перебивал. Иногда он советовал поменять слово или рифму. Тэ Ён злился, потом соглашался.

— Ты единственный, кто понимает, — сказал Тэ Ён однажды. — Остальные думают, что я чокнутый.

— Ты чокнутый, — усмехнулся Алекс. — Но стихи хорошие.

Они вместе ели рис, запивая его тёплой водой. Тэ Ён рассказывал про свою жизнь до войны — работал грузчиком в порту, жил с бабушкой в хижине на окраине. Бабушка умерла от тифа, когда началась война. Лекарств не было. Алекс не стал говорить, что тиф лечится одной инъекцией. Это было бы жестоко.

Джисан тоже стал своим. Он заходил почти каждый день — приносил новости, сплетни, иногда еду. Джисан знал всё о всех. Кто с кем спит, кто кого убил, кто где прячет деньги. Он был похож на паука — маленький, шустрый, опутывающий город паутиной информации.

— Ты осторожнее, — говорил Джисан, шмыгая носом. — Прокурор тебя не забыл. Он каждый день ходит в госпиталь, допрашивает медсестёр, проверяет документы. Он ищет тебя. И он найдёт. Рано или поздно.

— Пусть ищет, — отвечал Алекс. — Здесь меня нет. Я тень.

— Тень с руками хирурга, — поправлял Джисан. — Таких теней в Сеуле — одна.

Алекс отмахивался. Но в душе холодок оставался.

---

Минхо следил за ним.

Не как надзиратель — как следователь. Он появлялся в комнате для перевязок, когда там был Алекс. Стоял в углу, скрестив руки на груди, и молча смотрел. Не задавал вопросов. Не трогал. Просто смотрел.

Сначала это бесило Алекса. Потом начало нервировать. Потом — стало привычкой. Он научился не замечать чужого взгляда, когда зашивал раны или накладывал шины. Но в тихие моменты, когда всё было кончено и он выходил в коридор, Минхо оказывался рядом. Молчал. Ждал.

— Что тебе нужно? — спросил Алекс однажды.

— Я хочу понять, — ответил Минхо.

— Что понять?

— Почему ты не пытаешься сбежать.

Алекс усмехнулся.

— Куда? Меня ищет прокурор. На улице война. У меня нет документов, нет денег, нет имени. Единственное место, где я могу лечить — здесь. Рен даёт мне еду и крышу. Что мне искать на стороне?

— Свободу, — тихо сказал Минхо.

Алекс посмотрел ему в глаза. В темноте коридора они казались почти чёрными.

— Свобода, — повторил Алекс. — Это когда тебя не ищут. Меня ищут. Нет, Минхо. Я выбираю жизнь. Даже в клетке.

Минхо промолчал. Но после этого разговора он стал приходить реже. Или Алекс просто перестал замечать его тень.

---

В конце января, когда снег немного отпустил, Сухо и Лукас отправились на базар.

Базар находился на западной окраине Сеула, в трёх километрах от ателье. Это было грязное, шумное, многолюдное место, где торговали всем, чем можно — от риса до американских сигарет, от старой обуви до поддельных документов.

Сухо шёл медленно, пряча руки в карманы драного пальто. Он похудел за месяц — военные сводки, изъятые портреты и постоянный страх за Лукаса сделали своё дело. Под глазами залегли тени, губы потрескались от холода.

— Ты как? — спросил Лукас, идя рядом. Он, наоборот, выглядел бодрым — улыбался, разглядывал витрины, иногда свистел себе под нос.

— Жить буду, — ответил Сухо.

— Это не ответ.

— А ты не задавай глупых вопросов.

Лукас хмыкнул, но больше не приставал.

Они купили рис — целых два килограмма, разложили по маленьким холщовым мешочкам. Купили кимчи — банку, пахнущую чесноком и перцем. Купили три яйца, каждое завёрнутое в газету. И ещё — кусок свиного сала, которое Лукас раздобыл через знакомого мясника.

— Это всё надо спрятать, — сказал Лукас, оглядываясь по сторонам. — Патрули могут остановить. Скажут, что спекуляция. Отнимут всё к чертям собачьим.

Они спрятали продукты. Рис — под пальто, за пояс брюк. Кимчи — в рюкзак, между свёрнутыми тряпками. Яйца — в карманы, каждое отдельно, обмотанное тряпицей. Сало — в рукав, примотав верёвкой.

Выглядели они как два пугала. Но еда была ценнее внешности.

Они уже собирались уходить, когда услышали знакомый голос.

— Господин Сухо! Господин Лукас!

Обернулись. Перед ними стояла Анна.

Она была красивой — высокой, стройной, в тёмно-синем пальто с меховым воротником и чёрных замшевых перчатках. Волосы уложены волной, губы накрашены — роскошь, недоступная большинству женщин в военное время. Анна владела джаз-баром «Голубая кошка» — местом, где собирались мафиози, американские советники и те, у кого были деньги.

— Какая встреча, — улыбнулась Анна. — Вы редко выходите в свет.

— Мы не в свет выходим, — буркнул Лукас. — Мы за рисом.

— Рис — это тоже свет, — рассмеялась Анна. Она перевела взгляд на Сухо. — Выглядите плохо, господин художник. Не едите?

— Ем что дают, — ответил Сухо.

— Тогда приходите сегодня вечером в «Голубую кошку». — Анна достала из сумочки два пригласительных билета — на плотной бумаге, с золотым тиснением. — У нас выступает новый джазовый оркестр. Будет еда. Будет выпивка. Будет тепло.

— Зачем? — спросил Лукас подозрительно.

— Затем, что я люблю искусство, — Анна подмигнула. — А художник — это искусство. Приходите. Если не передумаете — жду к восьми.

Она ушла, шурша пальто. Лукас проводил её взглядом.

— Вот же стерва, — сказал он беззлобно. — Знает, что мы не можем отказаться от еды.

— Можем, — возразил Сухо.

— Можем, но не откажемся. — Лукас сунул билеты в карман. — Когда в последний раз ты ел горячее мясо?

Сухо промолчал. Потому что не помнил.

Они пошли домой, прижимая к себе походную еду. Ветер стих. Снег начал таять.

---

По дороге Лукас рассказал новости, которые услышал на базаре.

— Северяне снова наступают, — сказал он, не глядя на Сухо. — Говорят, китайцев перебросили через реку. Наши отступают. Может, через месяц опять начнут бомбить Сеул.

— Откуда знаешь?

— Уши есть везде. — Лукас понизил голос. — Ещё говорят, что прокурор Сан нашёл какого-то важного свидетеля по делу о шпионаже. Кого-то, кто видел того странного парня. Того, кого ты рисовал.

Сухо споткнулся о трещину в асфальте, едва не упал.

— Что? — переспросил он.

— Сан идёт по следу. Он допросил всех, кто был в госпитале в ту ночь. Кто-то сдал. Медсестра Вероника? Или тот здоровяк, который забирал парня? Не знаю. Но Сан уже близко.

— А где тот парень сейчас?

— Не знаю. — Лукас пожал плечами. — Может, уже мёртв. Может, прячется. Нам до него дела нет.

Сухо замолчал. Внутри всё сжалось. Он шёл и чувствовал, как под пальто, там, где лежал рис, прорастает холод.

«Жив, — подумал он. — Он жив. Я бы знал, если бы умер.»

Что-то подсказывало ему, что тот парень — чужой из его снов — всё ещё дышит. И что скоро они встретятся. Он не знал, где и когда. Но знал точно.

Сны никогда не врали.

---

Анна стояла у окна своего бара и смотрела на улицу.

«Голубая кошка» располагалась в подвале старого здания на улице Мёндон. Внутри было темно, уютно, пахло джазом, виски и женскими духами. На сцене — микрофон и старенькое пианино, на стенах — афиши и фотографии музыкантов. Место, где забывали о войне. Хотя бы на несколько часов.

— Ты уверена, что они придут? — спросил её помощник, молодой парень с веснушчатым лицом.

— Придут, — ответила Анна. — Голодные люди не отказываются от еды. А эти двое голодные. Особенно художник. Он на себя не похож.

— И что ты хочешь от них?

— Я хочу, — Анна повернулась, — узнать, почему прокурор Сан так интересуется тем парнем, которого рисовал Сухо. И где этот парень может быть сейчас.

— Думаешь, они знают?

— Думаю, Лукас знает больше, чем говорит. — Анна закурила длинную сигарету, выпустила дым в потолок. — А Сухо знает то, что не знают другие. Сны. Они всегда что-то значат.

Она смотрела на огонёк сигареты и думала о том, что война меняет всё. Даже людей, которые не воюют. Даже джазовые бары.

Сегодня вечером она получит ответы. Или не получит. Но попытаться стоит.

---

Вечером того же дня Алекс зашивал очередную рану.

Парень, которого принесли его люди Рена, был молодым — лет восемнадцати. Он получил ножевое в плечо на разборке за груз с рисом. Рана была рваная, грязная, с кусочками одежды внутри.

— Терпи, — сказал Алекс, промывая рану кипячёной водой. — Дыши глубже.

Парень закусил ремень, который сунул ему в рот Тэ Ён, и затих. Алекс работал. Игла входила в кожу легко — он уже привык к инструментам пятидесятого года. Грубым, неудобным, но острым.

Рядом стоял Джисан, держал таз с водой. Тэ Ён сидел в углу и курил, наблюдая.

— Хорошо идёт, — сказал Джисан. — Как по маслу.

— Молчи, — буркнул Алекс, не отрываясь от работы. — Не сглазь.

Он наложил восемь швов — тонких, аккуратных. Промыл рану спиртом. Парень взвыл, но выдержал. Алекс наложил повязку из чистых тряпок — их теперь стирали специально для него, кипятили, сушили на печи.

— Всё, — сказал он, отступая. — Теперь неделю покоя. И смена повязок каждый день. Если поднимется температура — зовите меня в любое время.

Парень посмотрел на него с благодарностью.

— Спасибо, доктор.

— Я не доктор, — ответил Алекс. — Просто рукодел.

Он вышел в коридор, вытирая руки о тряпку. Там его ждал Джисан.

— Ты сегодня хорошо выглядишь, — сказал Джисан. — Краснота с лица сошла.

— Рёбра почти не болят, — ответил Алекс. — Спасибо, что беспокоишься.

— Я беспокоюсь не о тебе, — усмехнулся Джисан. — О себе. Если ты умрёшь — кто будет лечить меня, когда я влезу не в ту драку?

— Не влезай.

— Не могу, — вздохнул Джисан. — Информация сама лезет в руки. Заодно и мордой об асфальт.

Он похлопал Алекса по плечу и ушёл — на кухню, где его ждала миска горячего супа.

Алекс остался в коридоре. Прислонился лбом к холодной стене. В голове гудело — не от болезни, от усталости.

«Месяц, — подумал он. — Я здесь уже месяц. И до сих пор не знаю, как отсюда выбраться. Да и надо ли?»

Он вспомнил лицо Минхо. Как тот стоял в дверях, глядя на его руки. Как поправил воротник — нервный жест, который уже стал привычным.

«Нет, — решил Алекс. — Пока не надо. Здесь есть, за что держаться.»

Он открыл дверь в свою комнату, лёг на койку и закрыл глаза.

За окном выла сирена воздушной тревоги — где-то далеко, на окраине города.

Война продолжалась. И Алекс продолжал жить. Вопреки всему.

Наверное, это и есть свобода.