1 глава

Та самая пластинка

В комнате Дженни пахло ванилью и старыми журналами. Она сидела на полу, скрестив ноги, и перебирала стопку виниловых пластинок, доставшихся от соседки по пансиону, которая уехала обратно в Токио, оставив всё барахло в благодарность за то, что Дженни поливала её фикус.

Лето в Санта-Монике выдалось липким, как карамель. Воздух дрожал над асфальтом, а из открытого окна доносился размеренный шум прибоя. Дженни жила здесь уже почти год - с тех пор, как родители отправили её учиться в Элсун за океан, а сами остались в Сеуле доделывать свой бесконечный развод. Она не жаловалась. В семнадцать лет одиночество казалось не проклятием, а стилем жизни. Можно было слушать Portishead, рисовать тушью свои мрачноватые комиксы и никому не объяснять, почему она ходит в драных колготках и красит ногти в чёрный.

Сегодняшний вечер ничего не предвещал. Дженни уже собралась налить себе апельсинового сока из картонной коробки и засесть за наброски, когда входная дверь внизу громыхнула - соседский парень, Чонгук, всегда забывал ключи.

- Дженни! - его голос разнёсся по лестнице. - Там этот, ну, из второго подъезда. С гитарой. Он опять на крыше. Говорит, хочет, чтобы ты поднялась.

Дженни закатила глаза. Чонгук был хорошим другом - веснушчатым, вечно взлохмаченным, который работал в местном видеопрокате и приносил ей диски с инди-фильмами. Но его манеру передавать чужие просьбы она недолюбливала.

- Кто именно? - спросила она, хотя уже знала ответ.

- Да Тэхён. Кто ж ещё.

Тэхён. Ким Тэхён. Парень, который появился в их доме две недели назад, заняв комнату на третьем этаже. Говорили, что он из Техаса, что его семья переехала из Кореи, когда он был ребёнком, и что он учится на музыкальном факультете в колледже, но бросил, потому что преподаватели не понимали его джазовых импровизаций. Сама Дженни знала о нём мало: только то, что он каждый вечер садится на пожарной лестнице с видавшей виды гитарой Fender и играет что-то тягучее, похожее на Chet Baker, но с более грязными аккордами. И ещё - что он на неё смотрит. Не так, как остальные парни в этом районе, которые таращились на её короткие шорты и чёрные волосы до плеч. Тэхён смотрел так, будто пытался разобрать надпись на очень старой фотографии, где почти стёрлись все детали, но он всё равно не мог оторваться.

Дженни не хотела идти. Но ноги сами подняли её с пола, накинули поверх майки мятый кардиган, и вот она уже ступает на шаткие ступени металлической лестницы, ведущей на плоскую крышу трёхэтажного дома.

Лос-Анджелес раскинулся внизу как огромная светящаяся схема. Огни, пальмы, силуэты машин на шоссе. А в центре этой картины сидел он - Тэхён. В мешковатых джинсах, белой футболке и старых конверсах. Гитарный ремень перетягивал его широкие плечи. Он не обернулся, когда она подошла, только чуть склонил голову, продолжая перебирать струны.

- Ты меня звал? - спросила Дженни, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

- Нет, - ответил он, и на его губах появилась та самая улыбка - немного грустная, немного хулиганская. - Я сказал Чонгуку, что если ты случайно захочешь послушать что-то приличное вместо своих депрессивных английских поп-групп, то можешь подняться.

Дженни хмыкнула. Она ничего не говорила Чонгуку про свою музыку, но этот дом был прозрачным насквозь. Стены из гипсокартона, сплетни из вентиляции.

- И что же ты считаешь приличным?

Вместо ответа Тэхён ударил по струнам. Это был не тот мягкий джаз, который она слышала из его окна раньше. Что-то более живое, с примесью фанка и блюза. Он запел низким, чуть хрипловатым голосом, и Дженни почувствовала, как по спине пробежали мурашки, не имеющие никакого отношения к ночной прохладе. Он пел на английском, но с такой интонацией, будто слова рождались прямо сейчас, под его пальцами, и каждое было про неё.

Она села на край старого матраса, который кто-то давно вытащил на крышу. Слушала. Смотрела на то, как ветер играет с его чёлкой, как его длинные пальцы бегут по грифу. В какой-то момент он запнулся на полуслове, поднял на неё глаза и засмеялся - тихо, виновато.

- Прости, забыл слова. Я эту песню сам написал вчера.

- Про кого? - спросила Дженни, хотя догадывалась.

- Про девушку, которая живёт этажом ниже и никогда не улыбается, когда идёт по коридору.

Дженни почувствовала, как щёки заливает краской, и была благодарна темноте.

- Может, ей просто нечего улыбаться, - ответила она.

- Может, она просто не заметила, что за ней наблюдают, - парировал Тэхён, и отложил гитару в сторону. - Хочешь колу? У меня в комнате есть холодильник.

Это было странное предложение. Почти неприличное по меркам их общего дома, где каждый держался вежливо, но отстранённо. Но Дженни кивнула.

Комната Тэхёна оказалась зеркальным отражением её собственной, но с другим наполнением. Те же облупившиеся стены, тот же скрипучий пол. Но вместо её тушей и комиксов - везде ноты, афиши джазовых клубов, чёрно-белые фотографии, приколотые к пробковой доске. На полке стоял старый магнитофон с кассетой Sonny Rollins. И пахло здесь не ванилью, а кофе и табаком - хотя он вроде не курил.

Пока Тэхён возился с холодильником, доставая две стеклянные бутылки с мексиканской колой, Дженни заметила на стене единственную цветную фотографию. На ней был мальчик лет семи, с огромными глазами и щербатой улыбкой, обнимающий плюшевого мишку.

- Это ты? - спросила она.

- Ага. Техас, 1992 год. Мама тогда работала на две смены, а я ждал её с этим дурацким мишкой. Думал, если буду сильно любить игрушку, она меня тоже полюбит. - он усмехнулся, протягивая ей бутылку. - Психоаналитики бы обрадовались.

Дженни взяла холодное стекло, и их пальцы на секунду соприкоснулись. От этого прикосновения по коже пошёл разряд, будто от статического электричества.

- А ты почему не улыбаешься, Дженни? - спросил он, садясь на пол напротив неё, так близко, что их колени почти касались.

- Улыбаюсь, - соврала она.

- Нет. Ты улыбаешься только своей музыке и своим рисункам. А людям - нет.

Она могла бы ответить что-то колкое. Могла бы встать и уйти, потому что этот парень читал её слишком легко, а она не привыкла, чтобы её читали. Но вместо этого Дженни сказала правду:

- Потому что люди обычно уходят. А рисунки - остаются.

Тэхён не стал задавать лишних вопросов. Он просто кивнул, отпил колы и сказал:

- Тогда я нарисую тебе что-нибудь. Или сыграю. Чтобы ты могла остаться во всём, что захочешь.

Это была странная клятва, сказанная полушепотом в прокуренной (нет, всё же не курил) комнате на окраине Санта-Моники. Дженни не придала ей значения. Но почему-то всю ночь потом не спала, переворачивая в голове его слова и мелодию, которую он пел на крыше.