Глава 2

Час назад.

Строительная площадка «Гранд» гудела привычным утренним шумом. Экскаваторы перетаскивали груды щебня, рабочие в оранжевых жилетах сновали между этажами, а в воздухе стоял запах бетона, металла и свежей краски.

Омер припарковал свой чёрный внедорожник на временной стоянке, вышел из машины и щурясь посмотрел наверх. Сорок пять этажей вздымались к небу, и на самом верху уже виднелись контуры будущих арок, которые Кывылджим спроектировала так, чтобы они напоминали волны Босфора.

Он улыбнулся.

— Какая же она гениальная, — пробормотал он себе под нос, глядя на изгибы фасада. — Даже на таком расстоянии видно её руку.

Он направился к бытовке, где его уже ждал главный прораб Левент, крепкий мужчина лет пятидесяти с обветренным лицом и вечно подозрительным прищуром. Он работал с Омером уже много лет и знал каждый уголок площадки.

— Омер бей! — крикнул Левент, помахав рукой. — Доброе утро! Вы сегодня рано!

— Доброе утро, Левент, — Омер пожал ему руку, крепко, как всегда. — Как дела с фасадом?

— Всё по плану. Подрядчики из Измира задерживаются с поставкой стеклопакетов, но я уже звонил, они обещали к вечеру. Если не привезут — прикрутим им гайки, — засмеялся Левент. — А вы чего так рано?

Омер снял пиджак, оставшись в белой рубашке, расстегнул верхнюю пуговицу и взял планшет с чертежами.

— Хочу проверить верхние этажи. Испанцы прислали предварительный проект, я должен понять, сможем ли мы интегрировать их технические требования к вентиляции. Надо вернуться еще пораньше, сын ждет вечером пиццу с мультиками.

— О, Кемаль! — Левент расплылся в улыбке. — Как он? Всё ещё строит свои домики из кубиков?

— Строит, — засмеялся Омер. — В прошлый раз сказал, что построит небоскрёб, чтобы я мог видеть его из любого района Стамбула. Я говорю: «Сынок, для этого надо сначала выучиться на архитектора, как мама». А он: «Нет, я буду строителем!»

Левент рассмеялся, похлопал себя по животу.

— Хороший парень растёт. Правильный. А теперь идите, Омер бей, я подгоню лифт. Только... — он понизил голос, — наденьте каску. Ради Аллаха. Мы не на пляже.

Омер отмахнулся:

— Левент, я на стройках с двадцати лет. Чувствую опасность за версту. Я зайду на час, проверю и спущусь.

— Наденьте каску, Омер бей, — настойчивее повторил Левент. — Инспекция приедет в любой момент, если они увидят владельца без защиты — настучат по голове.

— Ладно, убедил, — засмеялся Омер и нехотя взял с полки оранжевую каску.

Он надел каску, но она явно была ему мала и сидела как-то нелепо. Омер снял её, подержал в руках, потом повесил обратно на крючок.

— Всё равно неудобно. Спущусь же через час.

Он направился к строительному лифту, покачивая головой. В кармане зазвонил телефон. Он достал его — это была Кывылджим. Она прислала голосовое сообщение. Он нажал на воспроизведение.

Из динамика раздался её голос — тёплый, мягкий, с лёгкой утренней хрипотцой:

— Омер, я на совещании. Надеюсь, ты уже на стройке. Не забудь надеть каску, пожалуйста. Ты меня слышишь? Я знаю, что ты сейчас усмехнулся и подумал «я быстро, туда и обратно». Но я очень прошу. Ради меня. Ладно, я побежала. Люблю тебя.

Он улыбнулся, глядя на экран телефона. Палец завис над кнопкой ответа, но он решил, что напишет ей позже, когда проверит этажи.

Лифт уже стоял на первом этаже. Рядом стояли трое рабочих, ждавшие, пока Омер поднимется вместе с ними.

— Доброе утро, Омер бей, — поздоровался один из них, худощавый мужчина с татуировкой на руке. — С вами поедем?

— Да, ребята, — кивнул Омер, заходя в лифт. — На тридцать третий этаж. Проверю вентиляционные шахты. Вы куда?

— На пятнадцатый, — ответил второй, коренастый мужчина с густыми бровями. — Замеры делаем.

Третий, самый молодой, кивнул и промолчал. Он выглядел уставшим.

Лифт — открытая платформа с металлическими перилами, затянутая строительной сеткой — начал свой подъём. Омер стоял у самого края, смотрел вниз на людей, машины, на Босфор, поблёскивающий на солнце.

Он думал о Кывылджим. О том, как она стояла в своём бежевом костюме и записывала ему голосовое, говоря «люблю тебя». О том, как Кемаль размахивал игрушечным мишкой и говорил о пицце. О том, какой план он держал на вечер — купить ей те самые серьги с сапфирами, которые она рассматривала в витрине в прошлую субботу. Он уже заказал их.

Он хотел сделать ей сюрприз.

Лифт поднимался. 5-й этаж. 10-й. 15-й.

Рабочие остановились на пятнадцатом этаже, вышли, помахали ему. Омер кивнул и нажал кнопку продолжения. Лифт поехал дальше. 16-й. 17-й.

И вдруг Омер услышал странный звук — резкий металлический скрежет, похожий на звон лопнувшей струны. Он поднял голову вверх, туда, где крепился трос.

Глаза успели увидеть, как стальной трос разрывается на части. Как концы её разлетаются в стороны, как одна из прядей хлестнула по металлической балке.

— Нет! — крикнул он, но голос утонул в грохоте.

Лифт рухнул вниз.

Мир перевернулся. Омер почувствовал, как его тело отрывается от пола, как гравитация перестаёт подчиняться законам физики. В ушах стоял рёв, визг металла, скрежет тормозов, которые не сработали.

Он попытался ухватиться за перила, но рука сорвалась. Где-то рядом кричали, но он не разбирал слов. Всё смешалось — небо, бетон, металл, его собственная кровь, хлынувшая из рассечённой брови.

Удар о землю был страшным. Тело подбросило, он ударился головой о металлическую стену кабины, и мир потемнел.

Последнее, что он увидел — кусочек неба через разорванную сетку. Последнее, о чём он подумал — о ней. О Кывылджим. О Кемале. О том, что он обещал им вернуться.

А затем — пустота.

Через тридцать секунд на площадку уже бежали люди. Левент кричал в рацию, рабочие сбрасывали завалы, кто-то вызывал скорую.

— Омер бей! Омер бей! — вопил Левент, пытаясь пробиться к искореженной кабине. — Держитесь! Сейчас! Врачи едут!

Омер не отвечал. Он лежал без сознания, его лицо было залито кровью, рука неестественно вывернута.

Над стройкой собирались чёрные тучи. Первые капли дождя упали на раскалённый бетон, смешиваясь с кровью.

И в этот момент, за десять километров от стройки, в переговорной «Унал Холдинга», Кывылджим рассказывала о вертикальном озеленении, не подозревая, что её жизнь только что разделилась на «до» и «после».

*

Такси остановилось у ворот больницы. Кывылджим выскочила, не дожидаясь сдачи. Она бросила шофёру купюру, не глядя, сколько там, и побежала к стеклянным дверям приёмного отделения.

Она ворвалась в приёмный покой, где пахло антисептиками и страхом. Вокруг сидели люди — кто-то с перевязанными руками, кто-то рыдал в углу, кто-то тупо смотрел в одну точку. Кывылджим не видела их. Она видела только стойку регистрации.

— Омер Унал! — выкрикнула она, подбегая к дежурной медсестре. — Мой муж! Его привезли полчаса назад! Где он?!

Медсестра, молодая женщина с тревожным взглядом, быстро пролистала компьютерную базу.

— Кывылджим Унал? — переспросила она. — Да, он здесь. Его только что подняли в операционную. Вам нужно подняться на третий этаж, там вас встретит врач.

Кывылджим не стала ждать лифта. Она побежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, сжимая в руке телефон так, что побелели костяшки. Сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировала кровь.

Она выскочила на третий этаж, где у дверей операционной стояла группа врачей в синих хирургических костюмах. Один из них, пожилой мужчина с усталыми глазами, обернулся на шум.

— Кывылджим ханым? — спросил он, подходя к ней. — Я профессор Дениз Эргюн, нейрохирург. Мы только что провели первичный осмотр вашего мужа. Прошу вас, сядьте.

Она покачала головой:

— Я не сяду. Говорите. Где он? Что с ним?

Врач тяжело вздохнул. В его глазах была та профессиональная усталость, которую не спрятать. Он говорил такие слова сотни раз, но каждый раз они давались ему тяжело.

— Ваш муж был доставлен к нам без сознания. При падении он получил множественные травмы: перелом правой руки, несколько сломанных рёбер, внутреннее кровотечение. Но самое серьёзное — травма головы. В затылочную часть черепа вонзился металлический болт, часть обломка осталась внутри. Мы должны срочно извлечь его и провести операцию на открытом мозге.

Кывылджим почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она опёрлась рукой о стену, чтобы не упасть.

— Операция... — прошептала она. — Делайте. Сейчас же. Что вы ждёте?

Врач нахмурился:

— Нам нужно ваше письменное согласие. Операция экстренная, но риск очень высок. Мы должны быть уверены, что вы понимаете последствия. Даже если всё пройдёт хорошо... последствия могут быть непредсказуемыми. Поражение затылочной части мозга может привести к потере памяти, нарушению двигательных функций, расстройству речи... Возможна частичная или полная инвалидность. Вы должны быть готовы.

Кывылджим смотрела на врача, но не видела его лица. Она слышала слова, но не воспринимала их. В голове пульсировала одна мысль: он жив. Омер жив. Всё остальное — потом. Всё остальное — можно пережить.

— Я готова, — сказала она, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо. — Дайте мне бумаги. Я подпишу. Что угодно. Только спасите его.

Медсестра подала ей бланк согласия и ручку. Кывылджим взяла бумагу, но руки дрожали так сильно, что она не могла писать. Она прижала лист к стене, перевела дыхание и вывела своё имя размашистым, неровным почерком.

— Вот, — сказала она, протягивая бланк врачу. — Делайте. Пожалуйста...

Профессор Эргюн кивнул, взял бумагу и повернулся к двери операционной.

— Мы будем делать всё возможное, — сказал он на прощание. — Ждите здесь. Операция займёт не меньше шести часов.

Он исчез за дверью, которая с тихим шипением закрылась, отрезая Кывылджим от мужа.

Она осталась одна в пустом коридоре. Пахло хлоркой и лекарствами. Где-то вдалеке слышался звук кардиомонитора — ровный, деловитый, бесстрастный.

Кывылджим медленно сползла по стене на холодный кафельный пол. Она сидела в своём элегантном бежевом костюме, сжимая в руке телефон.

Слёзы хлынули потоком. Она плакала беззвучно, закрыв лицо ладонями, чувствуя, как слёзы обжигают щёки.

Внутри неё всё кричало:

«Я же просила надеть каску! Я просила! А ты не послушался. Ты никогда не слушался. Ты обещал мне вернуться. Ты обещал Кемалю...»

Она не знала, что сказать сыну. Как сказать ему, что папа в больнице. Что папа не сможет прочитать ему сказку вечером. Что папа, возможно, никогда уже не будет прежним.

Она сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела на дверь операционной, за которой боролись за жизнь её мужа.

В кармане завибрировал телефон.

Она с трудом достала его. На экране светилось имя: «Кемаль (сад)». Это была воспитательница.

Кывылджим не могла говорить. Она сбросила вызов и написала сообщение:

«Экстренная ситуация в семье. Кемаля заберет Севиляй.».

Она отправила сообщение, затем написала Севиляй:

«Севиляй, поезжайте в сад, заберите Кемаля. Омер в больнице. Идёт операция. Я не могу говорить. Пожалуйста...»

Она нажала «отправить», уронила телефон на пол и снова закрыла лицо руками.

Часы на стене показывали 12:45.

Через пять минут должен был начаться её обед с заказчиками из Катара.

Через два часа её ждала встреча с новым инвесторам.

Через четыре часа она должна была быть дома, есть пиццу с мужем и сыном и смотреть мультики.

План перестал существовать.

Она перестала существовать.

Она смотрела на дверь операционной, за которой уже больше часа боролись за жизнь её мужа, и не понимала, как такое вообще могло случиться. Ещё утром он лежал рядом с ней, целовал её, обещал вечером сюрприз. Ещё утром он смеялся, глядя на Кемаля. Ещё утром он был живым, целым, её Омером.

А теперь — неизвестность. Белая дверь. Тишина.

Она с трудом разжала пальцы, сжимающие телефон, и нашла контакт. Фатма. Единственный человек, которому она могла позвонить. Единственная семья, которая у них была.

Кывылджим и Омер были одни в этом мире. Ни родителей, ни братьев, ни сестёр. Только они вдвоём. И Кемаль. А ещё — Фатма и Джан, их лучшие друзья, которые стали им родными за эти годы. Фатма и Кывылджим познакомились на курсах йоги четыре года назад и с тех пор стали не разлей вода. А их мужья, Омер и Джан, быстро нашли общий язык — строительный бизнес Джана помогал Омеру с поставками материалов.

У них была дочь, Лейла, на пару лет старше Кемаля. Они часто проводили выходные вместе — пикники на Босфоре, поездки за город, шумные ужины, когда дети бегали по дому, а взрослые сидели за столом и смеялись до утра.

Кывылджим нажала на вызов.

Гудки. Долгие, бесконечные.

— Алло? Кывылджим, привет! — раздался жизнерадостный голос Фатмы. — Я как раз собиралась тебе звонить, хотела уточнить, мы же, в субботу поедем на пикник?

Кывылджим открыла рот, но не могла произнести ни слова. Из горла вырвался только сухой всхлип.

— Кывылджим? — голос Фатмы мгновенно изменился, стал встревоженным. — Что случилось? Ты плачешь?

— Фатма... — выдавила из себя Кывылджим. — Омер... Он... Он в больнице. Лифт упал на стройке. Ему делают операцию. Я... Я не знаю, что делать...

В трубке повисла тишина. Затем Фатма, всегда спокойная и рассудительная, заговорила быстро и чётко:

— Где ты? Какая больница? Я еду. Сейчас же. Сиди там, никуда не уходи. Я буду через сорок минут. Всё будет хорошо, слышишь? Мы справимся.

— Я... Я на третьем этаже, у операционной, — прошептала Кывылджим. — Фатма... Он... Он как обычно не надел каску... Я же просила...

— Не вини себя, — твёрдо сказала Фатма. — Я еду. Держись.

Связь прервалась.

Кывылджим уронила телефон на колени и снова уставилась в одну точку. Минуты тянулись как часы. Каждая секунда была невыносимой.

Через сорок минут в коридоре раздался быстрый цокот каблуков. Фатма, высокая статная женщина с тёмными волосами, вбежала в коридор, огляделась и увидела Кывылджим, сидящую на полу у стены.

— Кывылджим! — она бросилась к подруге, опустилась на корточки и обняла её так крепко, что та вздрогнула. — Я здесь. Я с тобой. Ты не одна.

Кывылджим уткнулась в плечо Фатмы и разрыдалась. Теперь — громко, навзрыд, как ребёнок, выпуская всё, что копилось внутри. Фатма гладила её по голове, по спине, что-то шептала тихо и утешающе.

— Тише, тише, моя хорошая. Он сильный. Он выдержит. Он обязательно выдержит. Мы будем молиться. Всё будет хорошо.

— Я просила его надеть каску, — выдохнула Кывылджим сквозь слёзы. — Я ему говорила. Он не послушался. А если... если он не выживет... что я буду делать? Что я скажу сыну?

— Не думай об этом сейчас, — строго сказала Фатма. — Сейчас думай только о том, что он жив. Он в хороших руках. Врачи делают всё возможное. Мы будем ждать. Сколько бы ни пришлось.

Она помогла Кывылджим подняться и усадила её на пластиковый стул, стоящий у стены. Затем села рядом, взяла её за руку и сжала. Тёплая, сухая ладонь Фатмы была единственным якорем, который держал Кывылджим в реальности.

Они сидели молча. Кывылджим смотрела на часы. Час. Два. Три.

Время тянулось невыносимо медленно.

Через час приехал Джан. Он вошёл тихо, увидел жену и Кывылджим, подошёл, положил руку на плечо Кывылджим.

— Держись, — сказал он негромко. — Омер крепкий. Он не сдастся. Не оставит тебя.

Кывылджим кивнула, не в силах говорить.

Джан сел напротив, сложил руки на коленях и уставился в пол. Он не знал, чем помочь, но он был здесь. Это было главное.

Четыре часа. Фатма принесла воду и заставила Кывылджим выпить. Она пила механически, не чувствуя вкуса.

Пять часов. Кывылджим попыталась позвонить Севиляй, чтобы узнать, как Кемаль. Помощница ответила, что забрала мальчика из сада, он поиграл,поел и смотрит мультики. Кемаль спросил про родителей. Севиляй сказала, что они задерживаются на работе. Кывылджим поблагодарила и положила трубку.

Шесть часов. Коридор опустел. Фатма и Джан сидели рядом, молчаливые, напряжённые. Кывылджим перестала плакать. Внутри наступила странная пустота, как будто все чувства умерли, оставив только одну мысль: «Лишь бы он был жив. Пусть что угодно, только жив».

Шесть часов сорок минут. Загорелась табличка над дверью операционной. Свет погас.

Кывылджим вскочила, как ужаленная. Сердце пропустило удар, потом забилось с бешеной скоростью, готовое выпрыгнуть из груди. Она не дышала.

Дверь операционной открылась.

На пороге стоял профессор Эргюн. Его глаза были красными от усталости. Он выглядел измождённым, но держался прямо.

Кывылджим сделала шаг к нему. Фатма и Джан поднялись следом.

Профессор посмотрел на Кывылджим и медленно снял маску. Его лицо не выражало эмоций — профессиональная маска врача, который привык сообщать людям худшее и лучшее.

— Кывылджим ханым, — сказал он тихо. — Операция завершена. Мы извлекли обломок и остановили внутреннее кровотечение. Ваш муж жив.

Кывылджим схватилась за сердце. Из горла вырвался короткий выдох — то ли смех, то ли рыдание. Фатма сжала её плечо.

— Он жив... — прошептала Кывылджим. — Спасибо... Спасибо вам, профессор...

Но врач поднял руку, останавливая её.

— Пожалуйста, не спешите радоваться. Операция прошла успешно, но повреждения головного мозга серьёзны. Болт задел затылочную долю — ту часть мозга, которая отвечает за память и обработку зрительной информации. Мы не знаем, как это повлияет на него. Возможны серьёзные последствия: потеря памяти, нарушение речи, двигательные дисфункции. Он может не вспомнить вас, не узнать вас... возможно, не вспомнить ничего из своей жизни. Может лишиться речи. Мы сможем сказать точно только после того, как он придёт в сознание. Это может занять несколько дней, недель, а может — никогда.

Кывылджим смотрела на врача, не мигая. Слова «потеря памяти», «нарушение речи», «не узнать вас» вонзились в её сердце больнее, чем нож.

— Что значит «не узнать»? Что значит «нарушение речи»? — спросила она, и голос её дрогнул. — Он не узнает меня? Он не заговорит?

— Мы не знаем, — повторил профессор. — Когда он выйдет из медикаментозного сна, мы сможем провести первые тесты. Но готовьтесь к худшему.

Кывылджим почувствовала, как внутри неё всё обрывается. Она закрыла глаза на мгновение и глубоко вдохнула.

Когда она открыла их, в них была сталь.

— Я буду сильной, — сказала она твёрдо. — А можно мне к нему? Хотя бы на минуточку?

Она сделала шаг к двери, но профессор Эргюн мягко, но твёрдо положил руку ей на плечо.

— Кывылджим ханым, я понимаю ваше желание быть рядом. Но в ближайшие двадцать четыре часа ваш муж будет находиться в реанимации под круглосуточным наблюдением. Его состояние нестабильно. Любое волнение, любой лишний шум, даже ваше присутствие может вызвать скачок давления или нарушить работу аппаратов. Я не пущу вас туда сегодня. Это не обсуждается.

Она подняла на него глаза, полные слёз и отчаяния.

— Но я не могу уйти! — вырвалось у неё. — Как я могу оставить его здесь одного? Он не знает, где он! Он не понимает, что случилось! Если он очнётся, если испугается, если ему будет больно... я должна быть рядом! Я его жена!

— Я знаю, — мягко сказал профессор. — Но сейчас самое лучшее, что вы можете сделать для него — это дать ему время и покой. Медикаментозный сон не даст ему проснуться раньше завтрашнего утра. Он ничего не почувствует. А вот если вы будете здесь, если с вами что-то случиться — это создаст дополнительные проблемы. Ему нужна здоровая, сильная жена.

Кывылджим открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Фатма подошла ближе и осторожно взяла её за руку.

— Кывылджим, послушай меня, — сказала она тихо, но настойчиво. — Профессор прав. Ты сейчас нужна не здесь. Ты нужна Кемалю. Ты помнишь? Кемаль ждёт тебя дома. Завтра утром он проснётся и захочет тебя увидеть. Ты должна быть с ним. Ты не можешь сломаться. Не сейчас.

Кывылджим сжала губы. Слёзы снова потекли по щекам.

— Я не могу оставить его... Я не могу...

— Ты не оставляешь его, — твёрдо ответила Фатма. — Ты просто уезжаешь на ночь. Ты поспишь, приведешь себя в порядок, обнимешь сына. А завтра утром, как только откроется вход, мы будем здесь. Я обещаю. Я сама отвезу тебя в больницу, если нужно будет. Но сейчас — ты едешь домой. Пожалуйста, ради Кемаля.

При упоминании сына Кывылджим почувствовала, как в груди что-то сжалось. Кемаль. Её маленький мальчик. Он уже спрашивал про родителей. Он ждёт её. Он не знает, что случилось.

Она закрыла глаза. Глубоко вдохнула и выдохнула. Грудь разрывалась от боли, но внутри зарождалась воля, которой она не знала раньше. Она не могла рухнуть. Она должна была держаться.

— Хорошо, — выдохнула она, едва слышно. — Я поеду. Но завтра я буду здесь. С первым лучом солнца.

— Мы привезём тебя, — сказал Джан, подходя ближе. — Я не позволю тебе ехать одной. Завтра утром я заеду за тобой. Мы вместе поедем в больницу. Договорились?

Она кивнула, не в силах говорить больше.

Фатма обняла её и помогла спуститься по лестнице, потому что ноги Кывылджим почти не держали. Выйдя из больницы, они вдохнули прохладный вечерний воздух. Над Стамбулом уже зажигались огни. Босфор серебрился вдалеке, паромы бесшумно скользили по воде. Всё было как обычно — для всего мира. Но для Кывылджим мир остановился.

Они сели в машину Джана. Кывылджим уставилась в окно, не видя улиц, проносящихся мимо. Фатма держала её за руку всю дорогу.

Когда они подъехали к дому, Кывылджим с трудом вышла из машины. В подъезде горел мягкий свет, лифт бесшумно поднял её на верхний этаж. Она достала ключи, открыла дверь.

В прихожей горел свет. Пахло ужином, который приготовила Севиляй, и чем-то тёплым, домашним, детским. Из гостиной доносились голоса — Севиляй что-то тихо говорила, и иногда ей отвечал тоненький голосок Кемаля.

Кывылджим замерла у входа.

Она не могла войти. Она не знала, как посмотреть в глаза сыну. Как объяснить ему, что папа не пришёл сегодня. Что папа, возможно, не придёт завтра.

Фатма остановилась рядом с ней и тихо сказала:

— Иди. Я побуду с тобой, пока ты не уложишь его. Ничего не говори ему про отца. Скажи, что папа на работе. Пусть он поспит. Всё остальное завтра.

Кывылджим кивнула, сняла туфли и медленно пошла в гостиную.

Кемаль сидел на ковре, окружённый игрушками, где-то на столе лежали фломастеры и много изрисованных листов. Он любил рисовать так же сильно, как любил динозавров.

Он услышал шаги, поднял голову и радостно закричал:

— Мама! Ты пришла! А где папа? Он обещал, что заберет меня из сада!

Кывылджим почувствовала, как сердце разрывается. Она опустилась на колени рядом с сыном, взяла его за маленькие тёплые ладошки и притянула к себе.

— Папа, малыш... — начала она, и голос её дрогнул. — Папа задерживается на работе. У него очень важные дела. Он просил передать тебе, что он тебя очень-очень любит.

Кемаль нахмурился:

— Но он обещал пиццу! И мультики!

— Мы сделаем это завтра, — сказала Кывылджим, стараясь улыбнуться. — Завтра обязательно. А сейчас — пора спать. Иди, я уложу тебя. И почитаю тебе сказку.

Кемаль, кажется, почувствовал что-то неладное. Он посмотрел на маму внимательно, потом перевёл взгляд на Фатму, стоящую в дверях, потом обратно на маму, и спросил:

— Мама, ты плакала?

Она проморгалась и заставила себя улыбнуться шире:

— Нет, солнышко. Это просто усталость. Иди, давай я уложу тебя спать.

Она взяла сына на руки, поцеловала в макушку и понесла в его комнату. Укладывая его в кровать, она чувствовала, как внутри всё сжимается. Она читала ему сказку про динозавров, но голос её то и дело срывался. К счастью, Кемаля уже клонило в сон, и он не заметил.

— Мама, а папа завтра придёт? — спросил он уже сквозь сон.

— Да, малыш. Папа обязательно придёт, — прошептала она. — Спи.

Она поцеловала сына в лоб, выключила свет и вышла из комнаты, прикрыв дверь.

А затем, выйдя в коридор, она прислонилась к стене и дала волю слезам.

Фатма обняла её.

— Ты справилась, — сказала она. — Ты всё правильно сделала. А теперь — иди в душ, ложись спать. Я останусь сегодня с тобой. Завтра будет новый день.

Кывылджим не спала всю ночь. Она лежала в кровати, где ещё пахло Омером, и смотрела в потолок, представляя его на больничной койке. Она молилась. Впервые за долгое время.

На следующее утро, как только рассвело, она уже стояла у дверей больницы, сжимая в руке свою сумку.

В коридорах пахло хлоркой и надеждой. Кывылджим шла за профессором Эргюном, чувствуя, как каждый шаг даётся с трудом. Ноги казались ватными, сердце билось где-то в горле. Рядом, чуть позади, шла Фатма — молчаливая, но присутствующая, как тень, готовая поддержать в любую секунду.

— Он ещё не приходил в сознание, но жизненные показатели стабильны. — сказал профессор, останавливаясь у двери палаты интенсивной терапии. — Мы ожидаем, что он очнётся в ближайшие несколько часов. Вы можете посидеть с ним, если хотите. Только не тревожьте его. Не говорите громко. Просто... будьте рядом.

Кывылджим кивнула, не в силах произнести ни слова.

Она толкнула дверь и вошла.

Палата была небольшой, залитой холодным белым светом. У стен гудели аппараты — кардиомонитор выводил кривую линию пульса, капельницы мерно капали лекарства, кислородная трубка тихо шипела. В центре комнаты стояла койка, на которой лежал Омер.

Он был бледен. Слишком бледен. Его лицо казалось восковым, осунувшимся за одну ночь. Правая рука была загипсована и приподнята на подушке. Голова перевязана белым бинтом, сквозь который кое-где проступали розовые пятна. Дыхание было ровным, но поверхностным.

Она медленно подошла к койке, остановилась, глядя на него сверху. Ей казалось, что она видит сон. Ещё вчера утром этот мужчина смеялся, целовал её. А теперь лежал здесь, неподвижный, как мраморная статуя.

Она опустилась на стул рядом с койкой. Затем осторожно, почти боязливо, протянула руку и накрыла его ладонь. Его пальцы были холодными, безжизненными. Она сжала их, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам.

— Омер, — прошептала она. — Это я. Я здесь. Я рядом с тобой. Ты слышишь меня?

Он не отвечал. Только кардиомонитор мерно пищал, отсчитывая удары его сердца.

Она сидела так, держа его за руку, и молчала. Время потеряло значение. Минуты превращались в часы, часы — в вечность. Она смотрела на его лицо, на его закрытые глаза, на то, как слабо вздымается его грудь, и молилась всем богам, которых знала и не знала.

— Ты должен очнуться, — говорила она тихо, почти беззвучно. — Ты обещал мне вечер. Ты обещал Кемалю сказку. Ты не можешь уйти. Я не позволю.

Прошло около часа. Может, больше. Она потеряла счёт времени.

Вдруг она почувствовала, как его пальцы дрогнули. Едва заметно. Как будто мышца сократилась сама по себе.

Она замерла, затаив дыхание.

— Омер? — прошептала она, вглядываясь в его лицо. — Ты меня слышишь?

Его ресницы дрогнули. Затем медленно, с усилием, он открыл глаза.

Они были мутными, затуманенными, как у человека, только что вышедшего из глубокого сна. Он моргнул несколько раз, фокусируя взгляд на потолке. Затем медленно повернул голову.

И увидел её.

Сначала в его взгляде было недоумение. Он смотрел на неё так, будто видел чужого человека, случайно зашедшего в его палату. Его брови нахмурились, создавая складку на лбу между бровями.

Она сжала его руку сильнее, улыбнулась — той самой улыбкой, которая всегда помогала ему в трудные минуты.

— Омер... Ты очнулся! Как ты себя чувствуешь?

Он смотрел на неё, не отрываясь, но в его глазах не было узнавания. Вообще никаких эмоций. Только холодное, настороженное любопытство.

Как раз в этот момент дверь палаты открылась, и вошёл профессор Эргюн в сопровождении двух медсестёр. Он остановился, увидев, что Омер очнулся, и кивнул.

— Омер бей, вы пришли в сознание. Это хорошо. — Он повернулся к Кывылджим, — Кывылджим ханым, я должен попросить вас выйти. Нам нужно провести ряд тестов, чтобы оценить его состояние. Это займёт около часа. Вы сможете вернуться сразу после.

Кывылджим поднялась, но не сразу отпустила руку Омера. Она задержала на нём взгляд, надеясь увидеть хоть искорку узнавания. Но он смотрел на неё так же холодно, как и минуту назад.

Она отпустила его пальцы и, с трудом сдерживая слёзы, вышла из палаты.

Она сидела в коридоре на пластиковом стуле, сцепив руки в замок. Фатма сидела рядом, держа её за плечо, но не говорила ни слова. За дверью палаты слышались приглушённые голоса — профессор задавал вопросы, Омер отвечал, иногда слышался щелчок аппарата или короткая команда медсестры.

Каждая минута длилась вечность.

Через час дверь открылась, и профессор Эргюн вышел в коридор. Он выглядел уставшим, но спокойным. Его глаза встретились с глазами Кывылджим, и она встала, чувствуя, как сердце готово вырваться из груди.

— Кывылджим ханым, — сказал он, подходя ближе. — Присядьте, пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Она не села. Она стояла, готовая услышать любой приговор.

— Говорите, — сказала она. — Я слушаю.

Профессор вздохнул и медленно, осторожно начал:

— Мы провели полное тестирование функций. Хорошие новости: он полностью ориентируется в пространстве, помнит, кто он, помнит свою профессию, помнит всё, что касается его работы. Он может вести бизнес, считать, принимать решения. Его интеллект и навыки не пострадали.

Кывылджим выдохнула, но внутри неё уже росло тревожное ожидание.

— Но есть же и плохие новости? — спросила она тихо. — Говорите.

Профессор посмотрел на неё с сочувствием.

— Он не помнит вас, Кывылджим ханым. Он не помнит, что был женат. Он не помнит своего сына. Когда я спросил его о семье, он ответил, что живёт один, что у него никогда не было жены и детей. Судя по всему, его память стёрта примерно на десять-двенадцать лет назад.Он думает что сейчас 2015 год. Вся остальная часть его жизни — пустота для него.

Она почувствовала, как комната поплыла перед глазами. Она ухватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Фатма подскочила, поддерживая её за локоть.

— Это... это навсегда? — спросила Кывылджим, и голос её дрожал. — Он никогда не вспомнит нас?

— Я не берусь давать точных прогнозов, — честно ответил профессор. — Ретроградная амнезия — вещь непредсказуемая. Иногда память возвращается частично через несколько месяцев. Иногда — через годы. Иногда — не возвращается вообще. Мы не можем дать вам гарантий. Но я хочу сказать вам вот что: ваш муж сейчас находится в состоянии психологического шока. Для него весь мир перевернулся. Он очнулся в больнице, рядом с незнакомой женщиной, которая держала его за руку. Он напуган и растерян, даже если не показывает этого. Ему нужно время, чтобы принять новую реальность. Он может быть холоден с вами, даже груб. Это защитная реакция. Пожалуйста, не принимайте это на свой счёт.

Кывылджим закрыла глаза и медленно выдохнула. Она чувствовала, как внутри неё всё рушится, но где-то глубоко в душе теплилась маленькая, хрупкая искра надежды.

— Я могу войти к нему? — спросила она тихо.

— Да, — кивнул профессор. — Но будьте готовы к тому, что он не будет рад вашему присутствию. Он может попросить вас уйти. Если это случится — уйдите. Дайте ему пространство. Он должен привыкнуть к вам. Это может занять время.

Кывылджим кивнула, вытерла слёзы, которые уже не могла сдерживать, и снова вошла в палату.

Омер лежал на койке, глядя в потолок. Его лицо было напряжённым, брови сведены. Он выглядел потерянным и растерянным, несмотря на всю свою профессиональную выдержку.

Она подошла к койке и села на стул, но не взяла его за руку. Она просто сидела рядом и смотрела на него.

— Омер, — тихо сказала она. — Я Кывылджим. Ты меня не помнишь. Я знаю, что это всё — как чужой сон для тебя. Но я хочу, чтобы ты знал: я не буду давить. Я не буду требовать, чтобы ты вспомнил меня прямо сейчас. Я просто хочу быть рядом. Если ты захочешь поговорить — я здесь. Если ты захочешь, чтобы я ушла — я уйду. Но я вернусь. Каждый день. Потому что я люблю тебя. Даже если ты не помнишь меня, я люблю тебя. И я буду ждать столько, сколько нужно.

Он повернул голову и посмотрел на неё. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на усталую благодарность, но стена была неприступной.

— Зачем? — спросил он тихо. — Зачем вам это? Если вы для меня чужая... зачем вам мучиться?

Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую он когда-то любил.

— Потому что ты — не чужой. Ты — мой. Даже если ты забыл, я помню. И я верну тебя. Обещаю.