Со Чанбин

Тени зала нависали, как бархатный занавес, окутывая комнату в полумрак. Чанбин сидел в кресле, его пальцы небрежно барабанили по подлокотнику. Глаза, холодные и расчётливые, следили за каждой её дрожью, каждым вздохом. Т/и стояла перед ним, словно зачарованная, её сердце билось так громко, что, казалось, эхо разносилось по всему пространству.

— Ты знаешь, почему я тебя выбрал? — его голос был мягким, почти ласковым, но в нём сквозила стальная нотка. — Слабым человеком манипулировать легко. Сильным — ещё легче, особенно, если знаешь его лучше всех.

Она сжала пальцы в кулаки, пытаясь удержать дрожь, но это было бесполезно. Его слова проникали глубже, чем она хотела бы, цеплялись за её слабости, за её боль.

— Чанбин… — её голос дрогнул, как лист на ветру.

Он встал с кресла, медленно, словно хищник, подбирающийся к добыче. Его пальцы коснулись её щеки, и она застыла, словно под гипнозом.

— Ты всё простишь мне, — прошептал он, его губы почти касались её уха. — Потому что ты не можешь без меня. Я — твоя слабость, твоя болезнь. И ты знаешь это.

Её дыхание участилось, а сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Он был прав. Он всегда был прав. Его пальцы скользнули вниз, обвивая её шею, не сдавливая, но напоминая, кто здесь хозяин.

— И знаешь, что самое забавное? — его голос был шепотом, почти молитвой. — Ты сама хочешь, чтобы всё было именно так.

Т/и закрыла глаза, чувствуя, как её сила утекает, как песок сквозь пальцы. Он был её ядом, её адом, её раем. И она была готова принять всё, что он даст.

Слёзы подступили к глазам, но она не позволила им пролиться. Проявление слабости перед ним было равносильно поражению. Она знала, что он наслаждается её беспомощностью, питается её страхом. И всё же, она не могла сопротивляться. В его руках она чувствовала себя одновременно и пленницей, и королевой.

Его хватка на её шее усилилась, но не настолько, чтобы причинить боль. Скорее, это было предупреждение, напоминание о том, кто контролирует ситуацию. Он отстранился, его глаза горели тёмным пламенем.

— Открой глаза, — приказал он, и она подчинилась. — Смотри на меня. Видишь? Ты принадлежишь мне. Целиком и полностью.

Она смотрела в его глаза, пытаясь найти хоть что-то, кроме тьмы и власти. Но там было только отражение её собственной слабости, её собственной зависимости. И в этот момент она осознала, что он действительно прав. Она сама позволила ему стать её слабостью, её болезнью. Она сама выбрала этот путь.

И, словно в подтверждение её мыслей, она прильнула к его губам, отдаваясь во власть его поцелуя. Это был поцелуй отчаяния, поцелуй поражения, но в то же время — поцелуй безумной любви.

Поцелуй обжигал, словно клеймо, выжигая на коже души знак принадлежности. Она чувствовала, как ускоряется ее пульс, как слабеют ноги. В его поцелуе была и жестокость, и нежность, и обещание неземных наслаждений, и предвестие неминуемой боли. Она тонула в этом омуте противоречий, захлебываясь собственными чувствами.

Когда он оторвался от нее, воздух казался наэлектризованным. Она жадно ловила ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание. В глазах стояли слезы, но теперь это были слезы не страха, а какого-то болезненного, почти мазохистского удовольствия. Она знала, что это неправильно, что она играет с огнем, но не могла остановиться.

Он провел пальцем по ее щеке, стирая непрошеную слезу. В его взгляде мелькнула тень сомнения, но она тут же исчезла, сменившись привычной властностью. Он снова притянул ее к себе, шепча слова, которые должны были напугать, но звучали как самая желанная музыка.

— Ты моя, слышишь? Моя навеки.

Она ничего не ответила, лишь крепче обняла его, прижимаясь всем телом. В этот момент ей было все равно на последствия, на боль, на унижение. Она хотела лишь одного — быть с ним, быть в его власти, быть частью его тьмы. Это была ее любовь, ее проклятие, ее выбор. И она принимала его с безумной, всепоглощающей страстью.

Почему я настолько тупая, что не начала писать все сразу в одной главе? Мдэээ