в яркой коробке, где спрятаны легенды и леденцы

— дети уходят из города. в марте. сотнями. ни одного сбежавшего не нашли. д. сидеросвторая лазейка за пёстрыми одеялами Хёнджин всё ждал, а Феликс всё не приходил.«Странное ощущение, — царапал Хёнджин в тетрадке с разрисованными листами. — Будто сижу с перерезанным горлом — то ли надо зажимать шею, то ли пользоваться моментом и красить стол в красный».В пластиково-деревянной хижине, где удлинители были спрятаны под пыльным ковриком, а траву упорно раскрашивали фиолетовой гуашью, никто не появлялся. Тут только жуки, монетка в щели и одно уставшее сердце. Становилось обидно. Хёнджин и Феликс столкнулись утром у того же памятного дерева и договорились встретиться попозже. «Джинни! — восторгался он, размахивая зонтиком. — Я вынюхал, что недалеко от бакалеи есть магазин с нужными мне кассетами, я их коллекционирую, поэтому мне срочно надо нестись туда, но если ты не сможешь увидеться со мной днём, то я останусь и накуплю кассет в следующий раз». «Всё хорошо. Мне нужно в школу», — вышло скудно. И они разошлись. И Хёнджин кое-как вытерпел учебные часы, прибежал сюда со школы, побросав дополнительные занятия и настойчивые разговоры какого-то мальчика, схожего с белкой. Но его не ждали. К нему не приходили. Уже минут тридцать.Расстройство прилипло к психике, как школьная рубашка к спине: циркулем отскребать придётся. Хёнджин зевал, растирал на рукавах неряшливые пятна текстовыделителя и вырисовывал чепуху в тетрадке на кольцах.Хотя это бессмысленно.Всё равно умрёт.На столе почему-то до сих пор поблёскивал образ тостера, и Хёнджин немножко подвинул локти, чтобы не уронить неисправную невидимку. Было даже ощущение горьких крошек на зубах. Хёнджин потёр ушибленный подбородок, вздохнул. Нацарапал на листе мысль: «Моя психофизиологическая подготовка — провал полный. Я устал, пока бежал шёл к Феликсу, я устал думать, что он не опаздывает, а всего-навсего забыл про меня». Глупости продолжали происходить. Отцовские звонки настойчиво сбрасывались; пришлось терпеть, чтобы не переломать почти разряженный телефон пополам.Хотя это бессмысленно.Всё равно скоро придётся отложить его в ящик к медицинским карточкам и никогда больше не доставать.Потявкивающий стук подножки для велосипеда вывел Хёнджина из транса. Такое магическое «тс-с». Кто-то бросил велосипед (потому что подножка сломана), чихнул, прогремел браслетом и забежал в хижину. Хёнджин скрыл зевок за беззлобным лаем:— Я жду тебя це́лую вечность.Феликс просто улыбнулся: — А я вечность целу́ю.Мальчик в вишнёвой куртке, в нежнейшем берете, с порозовевшими ушами, сияющий и увешанный осколками солнца, хотя ему нельзя. Закрытый одеждой, но открытый сердцем настолько, что глаза выжигало. Моргать нечем.Феликс держал свой рюкзак так, будто в нём ютились поля лакмусовых бумажек, Юпитер с Сатурном или чьё-нибудь преступление.Отдышался и сказал:— Я принёс конфеты.Всего лишь разные конфеты. Лимонные, вишнёвые, в форме зверей, плоские, в шелестящих пачках, холодные, в яркой жестяной коробочке, кислые, невероятные сласти. Хёнджин раньше таких не ел.Он питался только нитками и окурками.— Что ж, — Феликс уменьшался, пока стягивал с себя шарфы, скручивал их вместе, подкладывал под локти для удобства. Он затолкал берет в вишнёвую куртку и продемонстрировал внутренние органы рюкзака: фантики, подкассетник, жаропонижающие таблетки, разбросанные батарейки, пудреницу. — А вот свежатина, за которой я охотился. Французский мюзикл. Я специально нацепил мамин лиловый берет, чтобы покорить Хосока и выпросить скидку. Какой же он красивый в яблочном свете мира.Как одомашненный фавн.Как цыплёнок, влюблённый в вишню.Как сверхъестественная песня, что шумела в голове при взгляде на апокалиптическую картину.— И что? Выпросил?— Нет, — просиял он, — зато получил расписание времени, когда завозят новинки. «Roméo Juliette: de la haine à l'amour». Вот добыча Феликса. Хёнджин отложил ручку и осторожно дотронулся до видеокассеты: в ней уже хранилась вся мальчишеская любовь, хотя куплена она совсем недавно. — Уроки делаешь? — поинтересовался Феликс, с живейшим интересом разглядывающий тетрадку. Он наткнулся на человечески-машинное «опаздывает» и заволновался: — Ты злишься?На бумаге про злость ни слова, там про одну сплошную усталость.Поэтому:— Да, — соврал он.— Я ведь конфеты принёс, — купился Феликс, мягко боднул Хёнджина в плечо. — Можешь все забрать, я потом ещё возьму. Со вкусом цветов, например. Тебе это подходит.Невероятным усилием воли Хёнджин сдержал улыбку. А воля — это драгоценный артефакт. Хёнджин чаще рвал сухожилия, чем умудрялся подчинить вопль или счастье, не сбив их до красной пены.— Мир?— Дружба, — вырвалось механически.Феликс засмеялся:— Жвачка.Хёнджин умиротворённо вздохнул. Подтолкнул к Феликсу тетрадку с разрисованными листами и пояснил:— Я просто пишу, что в голову взбредёт. А вот это, — он безупречно раскрутил в пальцах ручку, вызвав восторг Феликса, — я называю обнуляющим орудием, потому что она стирающаяся. — Покажи.Хёнджин нарисовал дракона в праздничном колпаке и аккуратно его уничтожил стирательной резинкой.Феликса аж трясло. Олицетворение волшебства в вишнёвой куртке не могло поверить в существование кружек, на которых из-за кипятка проявлялись картинки, и в ручки, паста которых стиралась ластиком. — Нарисуй ещё разок, но оставь его. Хёнджин удивился.— Пожалуйста.— Ладно, если хочешь.Бровь Феликса была разлинеена станком для бритья волос. Или краеугольным камнем. Металлической вешалкой, возможно. А вероятнее всего — высокой острой травой. Хёнджин заметил это, потому что Феликс едва ли не прикасался щекой к его щеке в ожидании появления дракона. Пришлось взяться за ручку и обвести контуры. — Цвет?— Дай подумать.На рукавах рубашки Хёнджина всё ещё гнездились пятна от текстовыделителя. Обычные, зелёные. Ещё и неряшливые. Феликс их заметил, чуточку подумал, кивнул.— Придумал? — спросил Хёнджин.— Ага, лаймовый.Хёнджин чувствовал себя взрослее.Как выбитый сустав рядом с протезом. — А крылья какими сделать?— Электрически-зелёными.— Хвост?— Чтобы он стал похож на булаву из травы. — Глаза?— Убери их, — попросил Феликс. — Если дракон вдруг оживёт, то найдёт нас не сразу. Даже имя есть: Сынмин.Хёнджин профессионально хмурился, пока дракон становился богатым на зелень, тяжёлые крылья, пустоглазость и зубы с прилипшими к ним крошками. Один текстовыделитель, одна ручка, — а магию хоть бесплатно раздавай.Феликс очарованно дышал в ухо. Его дыхание тоже было разлинеенным.В пластиково-деревянной хижине, где блуждал призрак неисправного тостера, а солнце высушивало скамью и гортани, двое подростков вдыхали ветер. Сидели впритык друг к другу, болтали ногами. Хёнджин показывал рисунки. Медленно, без утайки. Вишнёвая куртка пахла деревьями. Феликсу не терпелось вырвать бумажки, чтобы пролистать их, побыть глазами на одноцветных, но разрисованных листах, залезть в каждую картинку или строчку. Чтобы с языка падали чернила, мультяшное зверьё и строчки. — Знаешь, — протянул Феликс, — такое чувство, что эту тетрадку расписывают шесть разных людей.— Она просто очень старая.— Знал бы ты, как она мне нравится.Он выглядел таким хрупким. Чихнёт больше трёх раз и разобьётся.Однажды Хёнджин зашёл по колено в воду и порезался об осколки, поэтому больше не хотел напороться на стекло.Но он лишь распиливал взглядом щёку Феликса и его незаживающую бровь. Придётся потерпеть.Феликс ткнул в один из рисунков.— Это гроб?— Да, — загрустил Хёнджин. — Ему лет десять уже. Родители испугались, когда я предложил и для них нарисовать. Феликс хмурился не очень-то профессионально: не было опыта. Почесал веко, осыпая на ресницы тени цвета какао и размышляя:— Зачем упаковываться в гроб, если есть цветастые коробки от хлопьев, которые ещё и вкусно пахнут? Хёнджин удивлённо — или удивительно для себя — рассмеялся.— Ты невероятно наивен. — Все это говорят, — вздохнул Феликс, источающий такой энергетический резонанс, что окружение становилось честным, тающим, клейким. — И если...— И если, — перебил Хёнджин, неудачно закашлялся, но продолжил. — Если мне подходят конфеты со вкусом цветов, то тебе вместо гроба нужен огромный подкассетник. Вырвалось.А Феликс, методично кромсающий фантик, во всеуслышание рассмеялся. На его языке таял леденец. Зубы были сколоты. Воздушный шарф, что ютился на плечах, сполз вниз и обнажил кучу родинок и веснушек на шее. Красиво. У Феликса смех доброй ведьмочки — абсолютно безвольный, чуть странный, пронзающий навылет.Так же чувственно звучали мечты.Хёнджин потупил взгляд. У него получилось выкрасть двадцатую по счёту улыбку: воистину прелестная жатва.— Я запомню, — Феликс ликовал. — Только не умирай в ближайшее время, — заворчал Хёнджин. Подобрал шарф, сжал его. — Мне можно спросить?— Конечно.Прямолинейность и враньё — то, что безостановочно рокотало в Хёнджине с рождения. Феликс слегка расколол эти качества, но полностью не перебил. Да и не должен.— Что с тобой, Ликс из секретного домика?Феликс подёргал рубиновым носом и тщательно проморгался, растерев тени цвета какао по уголкам глаз. Сколько же на нём родинок.Он кормушка для птиц.— Ну? — не выдержал Хёнджин.— Что?— Я спросил.Феликс тактично промолчал. Затем нарисовал кота в респираторе и волка со штырями вместо лап, выдержал распиливающий взгляд, виновато пожал плечами:— А я пока что не отвечу.Хёнджин крепко сжал зубы. Без курительной медитации туго.Он понимал, что его личная самоценность ничтожна, что он, в конце-то концов, умрёт скоро, но не настолько он нехороший, чтобы сразу рубить доверие. — Полагаю, — скромно начал Феликс, — ты пропустил моё «пока что». — Так заметно? — Твоя... аура. Она поменялась. Хёнджин ожидал, что он добавит: «Почернела». Потом подумал: «С чего я вообще считаю эту мысль адекватной и стоящей развития?» Затем понадеялся: «Может, аура покраснела? Это лучше, чем чернота».— Она, знаешь, заалела. Это похоже на смущение и злость одновременно, легко перепутать.А раньше Хёнджин глупо думал, что колдовства не существует.Феликс подскочил со скамьи, запрыгнул на столешницу, вознёсся над замершим Хёнджином и по-мальчишески грациозно, по-рыцарски медленно и совершенно кстати преклонил колено. Из карманов посыпались конфеты. Феликс вытянул руку и нежно вцепился в пальцы Хёнджина. Запел:— Сейчас мы выходим из этого крошечного замка, в котором дети спрятали свои лики, то есть упаковки печенья, скакалки и раскраски, берём мой велосипед и едем туда, куда твои глаза поведут и как пожелается твоей голове. Я на багажнике с зонтиком, ты крутишь педали. Хёнджин сидел с прямой осанкой, растрёпанными волосами и пятнами на рубашке. — Мне нельзя, — вышло скомкано, — крутить педали. Я не выдержу.Каблуки обуви оставили на столешнице крестообразные лунки. Феликс покачнулся на пятках. Сказал:— Тогда тебе придётся хорошенько обмотать меня шарфами и держать зонт, когда выйдет солнце. Сейчас там облака. Нам повезло.И случайно рухнул вперёд. Свалил Хёнджина на пол, чуть не снёс череп, блеснул разлинеенной бровью. Он возился в траве, которую выкрашивали фиолетовой гуашью, тянул Хёнджина на себя и помогал встать, хотя сам еле держался. В коленях стреляло. На Феликса не получалось смотреть, его выходило созерцать.Хёнджина тошнило от количества магии. Совсем-совсем немножко: излишки привычной агрессии.— Давай свои шарфы, — вздохнул он, стряхнул в рюкзак тетрадку и ручку, помог скрыть открытого Феликса за тканью и вишнёвой курткой. — Знаешь, такое чувство, что ты съел шесть человек и теперь активничаешь за них.— Всё возможно, — обрадовался он.Сначала Феликс казался чем-то неземным — на первый взгляд он был бесконечно обманчивым зрелищем. Потому что на самом деле он был деревом. Был водолюбивой травой и корнем женьшеня, был чернозёмом, был упавшим жёлудем.Всем самым наземным.Велосипед валялся в цветах. Феликс поднял его (сломанная подножка протявкала), уместился за рулём, дождался, пока Хёнджин прижмётся к его куртке, и покатился. Рюкзаки гремели. Ветер набивал щёки под завязку, зубы обледенели. Когда понадобилось сходить в магазин за соком, Феликс привязал велосипед к столбу. Цепочки у него не было: пришлось скреплять венком ранних цветов. И, мать честна́я, его и впрямь не украли. Весь май остался в следах от велосипеда, в кружках с проявляющимися картинками, в болтовне и привыкании. Хёнджин перестал просить своё тело сдохнуть. Оно преданно слушалось. Ни слова о болезнях. Хёнджин — это коллекция окурков, переводных татуировок, аксессуаров и дневников, он рассказал о них всё. Даже подарил кое-что.И однажды Феликс попросил:— Принеси какой-нибудь плед. Или простынь. Что не жалко.И Хёнджин притащил своё одеяло с зайцами — в честь тех майских конфет (лимонных, вишнёвых, в форме зверей, плоских, в шелестящих пачках, холодных, в яркой жестяной коробочке, кислых, невероятных сластей). Феликс укрылся тканью с зайцами, переливаясь всеми градиентами счастья, уселся на велосипед. Наставил на Хёнджина кислотно-малиновый водяной пистолет.— Я тебя похищаю. Славно. Одомашненный фавн, укутанный в одеяло и едва не падающий с велосипеда, — это, пожалуй, наилучший палач. — Вот как? — трагично вздохнул Хёнджин.— Бесстрашный, значит. Вообще не боишься?— Боюсь. Очень. Вдруг сломаю тебе запястье, когда вырву пистолет. Феликс начал обстрел. Лодыжки и носки промокли первыми, и Хёнджин, рассмеявшись, закричал:— Да стой ты. Сам залезу.— То-то же, — мило щурился Феликс. — Почуял? Я добавил в воду ванилин. — Почувствовал, — поправил он, забираясь на нагретый багажник. — Я весь липкий теперь. Спину грело и высушивало. Ехали медленно, чтобы подножка не щёлкала. Феликс вылил на себя солнцезащитный крем и нацепил панамку, поэтому Хёнджин спокойно прижимался щекой к его спине, держался за горячие бока, подпитывался чем-то, помимо окурков и ниток. — Куда мы едем?Феликс оглянулся через плечо, подмигнул, чуть не наехал на камень. — Кое с кем познакомлю.— А одеяло зачем?— Чтобы скрыть лазейку от посторонних глаз. Это подношение. Хёнджин моргнул — и оказался в пушистом лесу. Колёса вдавливали хвойные иглы в землю, на плечи сыпались листья. Феликс молчал. Слушал. Хёнджин видел только его спину и мокрую шею, но почему-то знал, что тот ехал с полузакрытыми глазами. Так вот почему он источал запах деревьев.Недалеко от речки стоит какой-то человек. Шорты, высветленные, сожжённые волосы и тяжёлые ботинки. Хёнджин начинал забывать, что скоро лето. Вблизи человек оказался подростком. Серьёзным на вид, с рогаткой в кармане.Хёнджин моргнул — и подросток потеплел, когда улыбнулся. Махнул рукой. Феликс самоубийственно отпустил руль и помахал в ответ, но поехал дальше. — Это Бан Чан, — ответил он заранее. У Хёнджина разболелось сердце. Как хорошо, что оно всё ещё существовало. — Добро пожаловать, Джинни.Лазейка, украшенная пёстрыми одеялами, оказалась деревянной лачугой на дереве. Феликс привёл Хёнджина домой. ————————————————————Примечания: чтоб вы понимали, хёнджин иногда смотрит на феликса и думает 'такой красивый, ща сдохну', но я ж так не напишу, но так и есть, если вкратце.спасибо **sneakcob** за сравнение атмосферы с мечтой, я люблю тебябуду рада, если скажете, какие чувства чувствуете/чуете