20

За это время снег не просто растаял — он испарился, словно его и не было. Город зазеленел, запылился, задышал тяжёлым, тёплым воздухом, пахнущим акацией и выхлопами. Зима, с её ледяными тенями и страхом, отступила в воспоминания, стала некой чёрно-белой притчей, которую мы изредка вспоминали, сидя на скамейке у школы или на корточках у гаража.

Жизнь не стала простой. Она стала другой.

Отец по-прежнему был Джокером. Но его «дело» вошло в фазу переговоров и перераспределения. Войны с Фараоном не случилось — вместо неё возник хрупкий, выгодный обеим сторонам альянс. Территории были поделены, поставки отлажены. Это не значило, что всё стало безопасно. Это значило, что порох теперь хранили на складах, а не носили в карманах. Игорь и Костя были заняты этим новым, «цивилизованным» бизнесом — меньше криков, больше цифр. Отец иногда заводил со мной разговоры о вузах. Слово «заграница» произносилось всё чаще. Это был его способ «чистки» — вывести фигуру с доски до начала следующей, непредсказуемой партии.

Мама... мама начала улыбаться. По-настоящему. Не той усталой, покорной улыбкой, а спокойной, почти счастливой. Она перестала вздрагивать от ночных звонков. Она купила себе новое платье — неброское, синее в горошек. И надела его просто так, в воскресенье, чтобы пить чай на кухне.

Никита. С Никитой мы не «перестали играть в кошки-мышки». Мы просто вышли на новый уровень игры, где правила писали вдвоём. Мы не стали кричать о своих чувствах на всю школу. Не целовались на глазах у всех. Мы просто... были вместе. Его рука на моей талии, когда мы шли после уроков. Мой смех, который он один умел вызывать такой, чтобы живот сводило. Наши тихие разговоры в гараже, когда остальные уже расходились, о будущем. О том самом «плане». Он уже не был просто мечтой. Никита подал документы в технический вуз в соседнем, более крупном городе. Готовился к экзаменам. Говорил, что там можно найти работу «по специальности» — честную. Я ему верила. Потому что видел, как он, стиснув зубы, зубрил математику, и как его глаза загорались, когда он собирал и разбирал какой-нибудь старенький мотор, объясняя мне принцип работы.

И вот — июнь. Конец учебного года. Последний звонок отзвенел, оставив после себя вакуум свободы и безделья.

– Шашлыки, – объявил Карась, врываясь в гараж, где мы все собрались. – За городом. У моего дяди есть домик на речке. Всё забронировано. Завтра. Все, кто дышит.

– Дышим, – хором ответили мы.

Следующий день встретил нас слепящим солнцем и пением птиц, которое заглушалось рёвом двигателя Никитиной машины. Мы ехали на двух автомобилях: Никита, я, Настя и Вахтанг — в одной; Карась, Юрасик и... Ленка — в другой.

Да, Юрасик. За три месяца этот вечный шут, эта «совесть и ехидна» нашей компании, неожиданно для всех (и, кажется, для себя самого) начал встречаться с Леной. С той самой тихоней из параллельного класса, что когда-то передавала мне записку от Артёма. Она оказалась не такой уж тихоней — с острым умом, спокойным юмором и стальными нервами, которые позволяли ей терпеть Юрасика 24/7. Сейчас она сидела на заднем сиденье у Карася, улыбаясь его дурацким шуткам, а Юрасик, стараясь не показывать вида, с гордостью поглядывал на неё через плечо.

Домик оказался старенькой, но уютной дачей. За ней — поляна, спускающаяся к узкой, но быстрой речке. Пока Вахтанг и Никита разводили мангал, Карась и Юра затеяли дурацкую возню с мячом. Ленка и Настя разложили на столе привезённую еду.

Я стояла на краю поляны, прислонившись к берёзе, и смотрела на них. На эту странную, невероятную картину. Вахтанг, наш угрюмый гигант, осторожно, почти нежно, нанизывал куски мяса для Насти, которая вертелась вокруг него, как солнечный зайчик. Карась, крича что-то невообразимое, гонялся за Юрасиком, пытаясь засунуть ему за шиворот кубик льда. Ленка, смеясь, пыталась бегать за ними. Никита, у мангала, поймал мой взгляд и улыбнулся — спокойной, глубокой улыбкой, от которой стало тепло внутри.

Пахло дымом, жареным мясом, травой и свободой.

– Очнись, философ! – Карась шлёпнул меня полотенцем по плечу. – Иди ешь, а то Вах всё съест. У него уже глаза по пять рублей.

Мы сели за большой, сколоченный из досок стол. Было шумно, смешно, тесно от локтей. Мы ели обжигающее, пропитанное дымом мясо, запивая его холодной газировкой, смеялись над глупыми историями, вспоминали школьные провалы, строили планы на лето. В этот момент не было ни «дочери Джокера», ни «пацанов, влезших в серьёзные дела». Были просто друзья. Были мы.

Потом, когда солнце начало клониться к лесу, окрашивая речку в золото, мы разбрелись. Настя и Вах ушли к воде. Карась, Юрасик и Ленка затеяли какую-то настольную игру на веранде. А я с Никитой пошли по тропинке вдоль реки.

Мы шли молча, держась за руки. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми. Впереди был небольшой деревянный мостик. Мы остановились на нём, глядя на воду, отражавшую вечернее небо.

– Три месяца, – сказал он.

– Целая жизнь, – ответила я.

Он обернулся ко мне, прислонился спиной к перилам.

– Страшно ещё?

– Всегда, – призналась я. – Но теперь... это другой страх. Не паралич. А... осторожность. Как будто носишь что-то хрупкое и ценное и боишься уронить. Но несешь. Потому что иначе нельзя.

Он кивнул, понимающе.

– Я получил вызов на экзамены. Через две недели.

Сердце ёкнуло — от радости и от внезапной щемящей тоски. Это был шаг. Первый, реальный шаг прочь от всего этого. И шаг... от меня. На время.

– Ты справишься, – сказала я твёрдо.

– Я знаю. – Он улыбнулся. – А потом... потом будем думать, как забрать тебя. – Он говорил об этом так просто, как о чём-то решённом. Не как о мечте. Как о плане.

Я не стала спрашивать «как?». Не стала говорить про отца, про опасности, про «минное поле». В этот вечер, пахнущий дымом и свободой, хотелось верить, что всё возможно. Что наш мостик через эту речку — не конец пути, а его начало.

– Маша, – он позвал меня тихо. Я подняла на него глаза. – Спасибо, что сделала этот шаг тогда. В марте. Вместе со мной.

Я ничего не ответила. Просто встала на цыпочки и поцеловала его. Коротко, нежно, без страсти, но со всей той невероятной нежностью и благодарностью, что копились в груди все эти месяцы. За то, что он увидел в меня не пешку. За то, что пришёл к моему отцу. За то, что подарил мне этот день. За то, что показал свет в конце туннеля.

Когда мы вернулись к домику, уже стемнело. Зажгли фонари, доносился смех с веранды. Мы сели в общий круг, и Карась достал гитару. Он играл плохо, но с душой. Мы пели что-то дурацкое, хором, сбиваясь и смеясь.

Я сидела, прислонившись к плечу Никиты, и смотрела на огонь в мангале, на лица друзей, освещённые пламенем и лунным светом. Всё ещё впереди. Экзамены, разлука, неизвестность, опасности, которые никуда не делись. Отец и его империя. Фараон где-то там, в своём мире. Тени прошлой зимы.

Но в этот момент, в кругу этих людей, под июньским небом, я чувствовала себя не дочерью Джокера. Не заложницей обстоятельств. Я чувствовала себя Машей. Девушкой, у которой есть друзья. Которая любит и любима. Которая держит за руку парня, готового ради неё на безумства и на тихий, упорный труд. Которая сделала свой выбор.

И этот выбор был не в пользу войны или бегства. Он был в пользу жизни. Настоящей, своей, выстраданной. Со всеми её рисками, болью и невероятным, хрупким, жарким, как летний костёр, счастьем.