Глава третья. Смех сквозь боль

Воздух между ними трещал от невысказанного. Слова Чонина повисли в пространстве — дерзкие, безумные, перечеркивающие все границы. Сынмин замер, его лицо стало подобно маске из белого мрамора, по которой пробежала тончайшая трещина. В глазах бушевало нечто нечеловеческое — ярость, страх и голод, сплетённые в один тугой узел.

Чонин, опираясь на костыль, чувствовал, как колени подкашиваются не только от боли. Адреналин от побега, шок от поцелуя и теперь эта оглушительная тишина в ответ на его вызов. Чтобы разрядить напряжение, он попытался ухмыльнуться.—Что, доктор, вас никогда так… — он начал, но острая боль в ноге, на которую он неосмотрительно перенёс вес, заставила его вскрикнуть. Костыль соскользнул, и мир опрокинулся.

Падать он не успел.Холодные,невероятно сильные руки подхватили его в воздухе. Сынмин действовал быстрее, чем человеческий глаз мог бы уловить. Одно мгновение — он был в двух шагах, другое — Чонин уже был прижат к его груди, как ребёнок. Тело врача было твёрдым и холодным, как изваяние, но в этом прикосновении не было нежности. Была неумолимая, стальная необходимость.—Идиот, — прошипел Сынмин сквозь стиснутые зубы, но его руки осторожно поддерживали сломанную ногу.—Зато… эффектный выход, — скривился Чонин от боли, но не смог удержаться от шутки. Его лицо оказалось в сантиметрах от шеи Сынмина. Кожа там была бледной, идеально гладкой. И он снова почувствовал тот странный, древний запах — не парфюма, а самой сути.Сынмин не ответил.Он понёс его обратно в больницу, не через главный вход, а через служебную дверь, минуя пост охраны с неестественной, пугающей скоростью и бесшумностью. Чонин лишь мельком видел, как промелькнули стены, потолок, лица медсестёр, застывшие в удивлении. Его везли, как трофей. Или как угрозу.

В палате 307 Сынмин уложил его на кровать не грубо, но и не мягко. Действия его были резкими, отрывистыми.—Ещё одна такая выходка, — голос Сынмина был низким, насыщенным невысказанной угрозой, — и я положу вас в изолятор и закую ногу в наручники к кровати. Понятно?—Понятно, мистер вампир, — буркнул Чонин, снова надевая маску дерзости, хотя внутри всё дрожало.Сынмин фланировал на него взглядом,который мог бы заморозить огонь. Затем развернулся и вышел, на этот раз громко хлопнув дверью. Стекло в окошке двери задрожало.

---

Тем временем Минхо сидел в своём дорогом кабриолете, но не заводил мотор. Пальцы его сжимали руль так, что костяшки побелели. В голове, против воли, прокручивались кадры из прошлого. Не дорамы, а настоящей жизни. Тёмная подворотня, горящие от жадности глаза «клиента», лёгкость, с которой ложь слетала с его языка, вес чужих денег в кармане. Он был хорош. Слишком хорош. И это чуть не погубило его.Он тряхнул головой,отгоняя призраков. Завёл машину. Сегодня — съёмки. Последняя сцена.

На площадке царила атмосфера подавленной истерии. Последний день, прощание с персонажем. Минхо, облачённый в тяжёлые шёлковые одежды короля эпохи Чосон, чувствовал странное слияние с ролью. Его герой умирал, отравленный собственным братом. Камера крупным планом ловила его лицо.—…И даже солнце предаёт, уходя за горизонт, — произносил он скорбный монолог, и в его глазах была не игра, а подлинная, старая боль. Боль от предательства, которое он знал не по сценарию. — Возьми трон. Он холоден, как пепел моих надежд.«Вырезано!Браво, Минхо!» — раздались аплодисменты.Он позволил помощникам снять с себя роскошный халат.Костюм был тяжёл, но не тяжелее маски, которую он носил каждый день.

Выпив чашку горького кофе в столовой, он почувствовал необходимость в движении. В уединении. Туалет на этаже был пуст. Он заперся в кабинке, упираясь ладонями в холодные стенки, и просто дышал, пытаясь выдавить из лёгких липкое чувство прошлого. Отражение в зеркале, когда он вышел, показывало безупречного актёра. Ни тени сомнения.

Фитнес-клуб гудел от ритмичной музыки и стонов. Чанбин, с оголённым торсом, блестящим от пота, яростно лупил боксёрскую грушу.—Эй, король! — крикнул он, заметив Минхо. — Пришёл форму поддержать?—Нужно сбросить тяжесть короны, — улыбнулся Минхо, его глаза уже играли, оценивая. Он сменил одежду и встал рядом на беговую дорожку. Их взгляды встретились в зеркале. — Слышал, у вас в клубе на прошлой неделе была потасовка.Чанбин на мгновение замедлил ритм.—Было дело. Один придурок решил, что правила на него не распространяются.—И ты… объяснил ему? — Минхо повысил скорость, его дыхание оставалось ровным.—Объяснил, — коротко бросил Чанбин, и в его глазах промелькнуло что-то тёмное. Что-то, что связывало его с тем подпольным миром, о котором не говорили вслух.Они занимались молча,каждый в своём ритме, но связанные невидимой нитью общего прошлого, в котором бывают не только слова.

---

В квартире Хёнджина пахло красками, пиццей и тишиной. Феликс, развалившись на диване, жевал кусок за куском, почти не замечая вкуса. В наушниках бушевал сложный электронный трек — его собственный, незавершённый демо. Он слушал его с закрытыми глазами, выискивая малейший изъян.Хёнджин сидел за столом,водя карандашом по бумаге. На эскизе возникал силуэт человека у окна, но лицо оставалось размытым, как будто художник боялся его прояснить.—Феликс, — вдруг сказал Хёнджин, не отрываясь от рисунка. — Тебе не кажется, что в последнее время всё какое-то… хрупкое?Феликс снял один наушник.—Как стекло?—Да. Как стекло. Кажется, дотронешься — и всё треснет.Феликс вздохнул,отложил пиццу.—Это из-за Чонина?—И из-за всего. Банчан слишком напряжён. Чанбин скрывает что-то. Минхо… Минхо всегда играет. А этот новый врач…—Сынмин? — Феликс насторожился.—Ты видел его глаза? В них нет… отражения. Как в очень глубоком, тёмном стекле.Разговор зашёл в тупик.Они боялись говорить дальше, боялись разбить хрупкое равновесие невысказанного.

---

В больнице наступил вечер. Сынмин снова вошёл в палату 307. Теперь он был в образе строгого, профессионального доктора. В руках у него были свежие рентгеновские снимки.—Срастается нормально, — его голос был ровным, как гладь озера перед бурей. Он вставил снимок в подсветку. — Но если вы продолжите испытывать судьбу, можно заработать неправильное сращение, хромоту на всю жизнь. Это вас устраивает?Чонин лежал,уставившись в потолок.—Меня не устраивает сидеть здесь.—Это необходимо.—Необходимо по чьим правилам? Вашим? Человеческим? Или… вампирским? — Чонин повернул голову, его взгляд был вызывающим.Сынмин медленно опустил снимок.Он подошёл к кровати так близко, что снова возникло то магнитное поле между ними.—Вы играете с огнём, Ли Чонин. Со льдом, который может вас заморозить навеки. Я не герой ваших глупых фильмов. Я не томлюсь по человеческой любви. Я — хищник. А вы ведёте себя как… добыча, которая сама лезет в пасть.Чонин приподнялся на локтях.Боль в ноге была ничто по сравнению с жгучим желанием раскачать эту непробиваемую холодность.—А если добыче это нравится? — он прошептал. — Если ей интересно, какая на вкус пасть хищника? Поцелуй меня, мистер вампир. Настояще. Без случайностей.Сынмин аж вздрогнул от этой наглости.Казалось, воздух в палате похолодел на несколько градусов. Он наклонился, и его тень накрыла Чонина целиком.—Вы…Дверь в палату с шумом распахнулась.—А вот и наш страдалец! — раздался громкий голос Чанбина. Вместе с ним, сдержанно улыбаясь, вошёл Банчан. В руках у Чанбина был пластиковый пакет, из которого торчало горлышко бутылки в чёрно-золотой этикетке.Чонин откинулся на подушки с выражением комичного разочарования на лице.Сынмин выпрямился с такой скоростью, что это было неестественно, и его лицо вмиг снова стало непроницаемой профессиональной маской.—Посетители вне графика, — холодно констатировал он.—Мы на минуточку, доктор, — заверил Банчан, его проницательный взгляд скользнул от взъерошенного Чонина к идеально собранному Сынмину, задерживаясь на долю секунды дольше необходимого. — Поддержать боевой дух.—В его состоянии боевой дух нужно поддерживать покоем и сном, а не этим, — Сынмин кивнул на пакет.—А это — лекарство для души, — парировал Чанбин, ставя на тумбочку бутылку русской водки «Беленькая». — Чонин тайком просил. Настоящая, из России.Чонин вымученно улыбнулся.Сынмин посмотрел на бутылку, потом на Чонина. В его взгляде читалось нечто сложное: ярость, раздражение и, возможно, капля того самого непозволительного интереса.—Одна рюмка. И чтобы к моему следующему обходу здесь не пахло перегаром, — он бросил это как приговор и направился к выходу. На пороге обернулся. Его глаза встретились с глазами Чонина. — И помните о нашем разговоре. Добыча. Хищник. Это не игра.Он вышел.Чанбин свистнул.—Жёсткий у тебя доктор, брат.—Да уж, — выдохнул Чонин, глядя на закрытую дверь. Его губы всё ещё чувствовали ледяное прикосновение. А в ушах звенела фраза: «Это не игра».Но для него,всегда искавшего границы и готового их переступать, это звучало как самый заманчивый призыв к игре в мире.

«Когда тебе предлагают правила игры в тёмной комнате, самое опасное — не отказаться играть. Самое опасное — понять, что ты уже давно стал фигурой на чужой доске, и твой ход был предопределён с самого первого взгляда.»