Пламя

♬ Vsebydett — Обращение

Я знал, что уже никогда не смогу стать прежним собой.

Тот, старый я, умер, разлагаясь внутри моей грудной клетки, где-то на уровне солнечного сплетения, и с каждым днем лишь все больше и больше превращался в смердящий, отвратительный перегной. Они – останки старого меня, мешали новому мне двигаться и дышать. Ощущаясь в глотке плотным и тяжелым сгустком воздуха, что словно камень тянул тело вниз, не давая мне ни поднять голову, ни разогнуть спину.

Гниющая плоть прежнего меня разлагалась намного медленней, чем умирала. И я не знал, ради чего всё еще продолжал каждый день таскать внутри этот труп. То ли для того, чтобы из-за этого гниения воспалился и новый я тоже, постепенно заражая здоровые части, чтобы исчезнуть уже навсегда. То ли, чтобы использовать это истерзанное месиво из меня прошлого для меня нового в качестве удобрения, смягчая им почву и позволяя взойти новым росткам.

Ты бы сказал, что этот выбор только за мной. И лишь мне новому выбирать то, чем стану я старый. Ядом или лекарством.

Но сколько бы не прошло времени, я так и не смог на что-то решиться. Я не знал, что мне делать. Бродил по городу словно в тумане. На автопилоте расчесывал волосы, чистил зубы, завязывал на бантик шнурки. Просыпался и засыпал. Не чувствуя ни усталости, ни восторга. Не ощущая ни вкуса еды, ни запаха наступившей весны. Мне хотелось кричать, но изо рта не вырывалось ни звука. Хотелось плакать, но глаза оставались сухими.

Старый я продолжал разлагаться внутри, где-то на уровне солнечного сплетения, не становясь ни удобрением, ни болезнью. Просто существуя там, во мне новом, как брошенный жестоким хозяином пес, сдохший от голода и мороза. Тлеющий под своей покосившейся будкой, с так и не снятой с шеи металлической цепью. Ненужный, покинутый, преданный. Но при этом все еще что-то искренне значащий.

Я не знал, как мне быть. Но знал, что уже никогда не смогу стать прежним собой.

И каждый день, просыпаясь, носил в себе свой собственный труп.

Я умер вместе с тобой. И пока другие мочились и плевали на твою могилу, я садился с ней рядом, поджигал мятные сигареты, клал на холодный камень и смотрел на то, как белая струйка дыма тянется в небо и исчезает в нем. И чувствовал, как по чуть-чуть от меня все больше ускользает то, что все еще держало на этой земле. Что-то такое же тонкое и невесомое.

Что никогда уже не сможет вернуться.

_____________

Чимин остановился возле ровненьких, подстриженных в форме круга кустиков. Сочно-зеленые они тянулись друг за дружкой вдоль низенького, выложенного из камней забора, вдоль узкой двухполосной дороги. Смеркалось. Пак поправил на плече тряпичный рюкзак и продолжил шагать. Вскоре с левой стороны показалось ярко-желтое здание. Совсем маленькое, больше напоминающее заправку, с небольшой зоной парковки, стоящее среди леса. Красная вывеска над входом гласила –간이역. Остановочный пункт. Такие же красные тенты по бокам домика пестрили изображением аппетитных блюд местной кухни. С правой стороны стоял деревянный стол и несколько оранжевых пластмассовых стульев.

Чимин подошел ближе, внимательно изучая предлагаемое меню. Он не ел со вчерашнего вечера, почти целые сутки, и только сейчас, взглянув на изображение еды на виниловом рекламном баннере, в полной мере смог ощутить охвативший уставшее тело голод.

— Извините, но мы уже закрыты.

Пак вздрогнул, обернувшись. Молодой парнишка в форме старшей школы, спрыгнул с велосипеда, ловко ставя его на подножку и оставляя стоять с торца здания.

— Если пойдете сейчас, то еще успеете на автобус. Ближайшая гостиница в двадцати минутах отсюда.

Чимин осмотрел школьника, кивнул, но так и не сдвинулся с места.

— Ничего.

Сказал он, присаживаясь на один из ярко-оранжевых стульев.

— Я только передохну немного. И пойду дальше.

Достав ключи из кармана школьной темно-синей сумки, парнишка нахмурился.

— Вы приехали взглянуть на кратер? Вход на территорию парка откроется в девять утра. И наше кафе тоже. Ночью обещают дождь. Езжайте, пока он не начался.

Пак благодарно улыбнулся заботливому школьнику, на вид ему было лет шестнадцать, может, чуть меньше. А на груди, над кармашком рубашки, блестел позолоченный бейджик с именем. Чимин сощурил глаза, пытаясь внимательно его разглядеть.

— Ничего, не беспокойся обо мне.... Чонгук, верно? Я тебя сильно не потревожу.

Поджав губы, мальчишка неуверенно кивнул и, открыв дверь кафе связкой ключей с болтающимся на одном из колечек брелоком в форме кролика, скрылся в желтом домике. Пак вытянул вперед ноющие от усталости ноги и глубже вдохнул носом свежий, по-особенному пахнущий воздух острова Чеджудо. В Сеуле совсем не так.

Он был прав.

— Это...

Высунулась из-за двери каштановая, стриженная под горшок макушка старшеклассника.

— Рамёна хотите?

Чимин улыбнулся, кивая.

— Хочу.

Мальчишка вновь спрятался за дверью и появился в следующий раз лишь минут через пятнадцать, уже не в форме, а в обычных спортивных штанах и футболке, держа в руках небольшую кастрюльку. Поставив горячую утварь на деревянный столик перед гостем, Чонгук принёс два комплекта палочек и две бутылки воды. А потом уселся напротив, на такой же ярко-оранжевый стул.

— Я добавил яйцо и сосиски.— Спасибо.

Пожелав новому знакомому приятного аппетита, Чимин достал из рюкзака банку из-под растворимого дешевого кофе. Любовно огладив черную крышку, он поставил её рядом с дымящейся от жара тарелкой. Наблюдая за ним, Чонгук спросил:

— Кофе? Я могу Вам его заварить. — О, нет. Нет, спасибо.

Мягко улыбнулся ему неожиданно появившийся у его дома путник, снова нежно коснувшись подушечками пальцев помятой пластмассовой банки.

— Просто хочу, чтобы она стояла рядом.

Они принялись за еду. Школьник хлюпал лапшой, кажется, даже не жуя. Чимин смотрел на него и почему-то чувствовал сытость от одного лишь этого вида. Небо быстро стало совсем темным и тогда школьник включил лампочку над входом. На свет слетались мошки и комары. Чимин отпил воды, смотря на пустую кастрюлю.

— Вкусно было.

Сказал Пак.

— Ага.

Подтвердил школьник, забираясь на стул с ногами и поджимая коленки к груди.

— Один тут живешь? А где родители?— На заработках. Приезжают только на выходных. Туристов сейчас не много, я и сам справляюсь.— Понятно.

Чонгук облизал губы, кивая головой в сторону тёмной дороги.

— Вы отсюда теперь уже никуда не уедите до утра. Только пешком. — Я и не собирался уезжать. Посижу ещё немного и пойду к кратеру. В парке много охраны? Может, знаешь, как можно незаметно пробраться на территорию?

Удивившись чужому вопросу, юноша нахмурил брови, о чём-то всерьёз размышляя.

— Ну, вообще-то есть одна тропа. Мы с другом частенько по ней гуляем. Но зачем Вам идти туда ночью? Еще и одному?

Пожав плечами, Чимин снова бросил взгляд на банку, осторожно забирая её со стола и убирая обратно в тряпичный рюкзак.

— Не волнуйся обо мне. Я не один.

_____________

Они встретились в самом поганом месте из всех возможных.

В то время Чимин всё ещё плохо говорил по-корейски. Привезенный матерью из Сеула в Токио в детстве, не имея возможности практиковать родной язык в достаточном объеме, маленький мальчик очень быстро его позабыл. Размышляя об этом теперь, он даже мог понять её. Свою мать. Совсем юную, до дрожи напуганную грузом ответственности не только за свою жизнь, но и за жизнь рождённого ей на свет ребёнка. Отчаянно желающую лучшей жизни. Стремящейся к славе, свету софитов и восторженным аплодисментам. Но так и не познавшей истории золушки.

Она умерла, когда Чимину едва исполнилось десять. Отвратительно и мучительно. Прямо на полу их крошечной съемной квартиры на десять татами. Среди стеклянных бутылок, мух, мусора и ловушек для крыс. С перетянутой жгутом рукой и вставленным в вену шприцем. Захлебнувшись в собственной рвоте.

Ничего особенного. Всего лишь ещё одна несчастная, погрязшая в свете неона душа. Хорошенькая певичка из ночных баров третьего сорта.

Чимин никогда не злился на неё. И не держал обид. Он сидел рядом с её остывающем телом несколько недель. Зная, что чуда не произойдет. Что мама уже никогда не проснётся. Но всё равно продолжал нежно заботиться об единственном родном человеке. Расчесывал её волосы. Наносил на гниющее лицо любимые ей крема. Подкрашивал сухие губы красной помадой. Потому что его мама любила быть красивой. Его мама чувствовала себя счастливой, ловя на себе восторженные взгляды других. Поэтому Чимин смачивал тряпки в прохладной воде и обтирал ее окоченевшие руки и ноги, прогоняя прочь мух и червей. А когда солнце садилось, он ложился у её бока, поджимая к груди худенькие коленки. И пел сам себе колыбельные, на давно позабытом родном языке. Пока соседи не вызвали полицию из-за заполнившего вентиляцию трупного запаха.

Отвечая на вопросы органов опеки и ловя на себе жалостливые взгляды осматривающих его медсестер, он знал. Знал, что закончит так же, как мать. Разве же был у него другой путь?

Его жизнь вовсе не была грустной. Жалкой? Возможно. Грязной? Конечно. Но она всегда казалась Чимину логичной. Впереди у маленького мальчика, что остался один во вселенной, были детские дома, несколько приёмных семей и стремительных отказов. Ребёнок, внешне похожий на ангела, пугал новоиспеченных родителей до дрожи, завороженно рассматривая сбитых на дороге котов. Мертвые, окровавленные тела не вызывали в нём ужаса. Только лишь желание позаботиться о крошечной, оборванной кем-то душе. Чимин тащил в дом разодранных птиц, раздавленных мышей, застреленных собак и бережно отмывал их от грязи и крови. Чесал взбитую в клочья шерсть, укладывал спать на мягкую постель. Желал сладких снов. И вновь и вновь возвращался обратно в сиротский приют, так никем и не понятый.

Он и не наделся закончить школу. В конце концов, то, где он оказался, было лишь вопросом времени. Чимин не питал на своё будущее каких-то особых надежд.

Впервые они встретились в рабухо. В самом обычном, ни слишком дешевом, но и далеко не элитном. Снаружи красивое здание, среди множества таких же на улице красных фонарей — внутри кальянный дым, скользящие простыни и голые ноги девиц. Место для утешения, похоти и предварения в жизнь тайных желаний. Самый обычный любовный отель с баром в подвале. Одна из работающих с ним вместе девиц из восточной Азии любила произносить это на английский манер: «Love Hotel». По-японски это звучит как «рабу-хотэру», а молодёжью сокращается в слэнговое «рабухо».

Он поймал его за худенькое запястье, затягиваясь мятной сигаретой, медленно осмотрел с ног до головы, кивнул в сторону винтовой лестницы и прошептал одними губами на ломаном японском: «行った».

Пошли.

Мин Юнги выглядел как ганстер. Опасный и грубый. Им он и являлся. «Suga», как горделиво величали его ребята из банды, прибыл в Японию всего на несколько дней, чтобы решить парочку очередных грязных дел. Наркотики. Оружие. Проституция. Но обо всём этом Чимин узнал уже после. Но даже так это никогда не вызывало в нём ни осуждения. Ни отвращения. В этом они были друг с другом похожи. Потому что однажды вечером, ужиная жирной уличной едой, сидя вместе у реки Хан, выслушав историю Чимина про детство и мать, Юнги лишь пожал плечами. Сплюнул на землю и сказал:

— Вот как. Дерьмово.

Помолчал пару секунд, открыл пиво зубами и, протянув Паку откупоренную бутылку, продолжил:

— Раны делают душу человека прекрасней.

И больше они никогда не говорили об этом.

Той ночью, заходя вслед за ним в маленький гостиничный номер, пропитанный запахом пота, спермы и синтетической смазки, выпустив из своей хватки чужое худое запястье, Шуга больше не тронул его и пальцем. Он сел на заправленную постель, рассматривая зеркальный потолок, и спросил:

— Ты быть взрослым?

Застыв напротив мужчины, уже приготовившись стянуть с себя обтягивающий розовый топ, Чимин хлопнул глазами. Японский давался Юнги непросто.

— Вы кореец, господин?

Спросил Пак осторожно, перекатывая на языке давно позабытые гласные. Но, заметив понимание и блеск в чужих глазах, осторожно продолжил:

— Вы можете говорить на корейском. Я плохо говорю. Но я понимаю.— Понимаешь? Учил для работы?

Отрицательно качнув головой, Чимин отвёл взгляд, размышляя о том, стоит ли зашторить в номере окна.

— Нет. Я кореец. Но говорю плохо. — Понятно. Тогда я буду говорить на корейском. Идёт?

Пак кивнул. Шуга достал из кармана полупустую пачку дешевого винстона, щелкнул зубами кнопку и снова закурил, запуская в комнату клубы мятного дыма.

— Так что? Ты совершеннолетний? Выглядишь совсем молодым. Только отвечай честно.— Мне...

Усердно вспоминая числительные, Чимин показал ему ответ на пальцах:

— Мне десять. И еще... Семь.— Десять и семь? Семнадцать? Дерьмо.

Выругавшись, мужчина почесал голову, зарываясь пальцами во вьющиеся черные волосы, а после просто похлопал рукой по месту рядом с собой.

— Не стой там. Садись. Я всё равно не собирался ничего с тобой делать. Я не трахаюсь.

Он не соврал. И дело было вовсе не в возрасте. За те четыре года, что они провели вместе, Юнги ни разу его не коснулся. Невинные объятия, поглаживания по голове, легкие поцелуи в щеки — не в счет. Он говорил, что ему это не нужно. Что он любит не телом. Он любит душой. И всё, чего Шуга просил у него — это просто быть рядом. Чимину, привыкшему отдаваться незнакомцам за деньги, это было совсем непонятно. Он не знал, как это — любить без физической близости. И первое время даже старался отдаться ему. Соблазнял. Двусмысленно касаясь ширинки, призывно облизывая языком губы, бесстыдно оголяясь не чувствуя и грамма стеснения. Не веря в то, что может быть нужен кому-либо по-другому. Считая значимым лишь удовольствие. Искренне веря в то, что ценен не он. Ценно лишь его тело.

Но Юнги оно было не нужно.

Юнги говорил, что всегда был таким. Он учил его быть важным иначе.

Той ночью в рабухо они смотрели по телевизору ночной показ какого-то аниме про супергероев, сидя рядом с друг другом, подложив под спину подушки и неловко соприкасаясь плечами. А когда солнце взошло над Токио и пришло время прощаться, Шуга посмотрел в его глаза и спросил:

— Хочешь уехать со мной?

Чимин не питал на своё будущее каких-то особых надежд. Он знал, что однажды наверняка закончит, как мать. Где-нибудь в маленькой съемной квартире на десять татами, с перетянутой жгутом рукой. Захлебнувшись в собственной рвоте. Хорошенькая проститутка из рабухо третьего сорта.

Его никогда не пугала смерть. Ни своя, ни чужая. Он стремился к ней так же, как мотылёк стремиться к огню. Выгибая спину под тяжелыми, потными телами мерзких мужчин, принимая в себя их полу-вялые члены, Пак ни разу не плакал и не чувствовал отвращения.

Но в то утро, когда солнце взошло над Токио, проникая розовыми лучами в так и не зашторенные окна маленького гостиничного номера, пропитанного запахом пота, спермы и синтетической смазки, смотря в глаза ганстера, говорившего с ним на давно позабытом родном языке, Чимин почувствовал на своих щеках солёную теплую влагу. В затхлом воздухе витал аромат мяты и никотина.

Шуга протянул к нему свою ладонь, мягко прислонил его лицо к своей теплой груди и позволил рыдать, пока в легких окончательно не закончится воздух.

_____________

Шагая по узкой тропе в темноте, Чимин старается представить, как выглядит это место при свете дня. Путь до его конечной точки неблизкий. Пак щурит глаза, изредка всматриваясь в туристические указатели и, поправив портфель на спине, продолжает идти.

Юнги не любил разговоры. Чаще всего он предпочитал им молчание. И очень редко делился со мной чем-то личным. С того самого дня, как я поднялся на старенькое рыболовное судно вслед за гангстером, кишащее браконьерами и другими плохими парнями, чтобы незаконно пересечь границу и доплыть до Кореи, моменты откровений между нами можно было пересчитать по пальцам одной руки. Мы не часто вспоминали о прошлом. Шуга говорил, что нужно жить настоящим, отбросив в сторону все плохие воспоминания, приняв их как опыт. Плохой или хороший — не важно. Потому что, каким бы он ни был, он всё равно ценен. Он говорил, что этот выбор только за мной. И лишь мне новому выбирать то, чем стану я старый. Ядом или лекарством.

И ужасно злился, когда находил на моей коже новые тоненькие порезы.

В отличии от меня, Юнги боялся смерти. И однажды, в то редкое мгновение, когда в мире не существовало никого, кроме нас двоих, немного пьяный из-за выпитого за ужином соджу, непривычно тактильный и жаждущий близости, он поделился со мной своим откровением. Сидя на крыше дома банды, положив голову на мое плечо и крепко сжимая мою ладонь в своей, изредка поглаживая кожу пальцами и согревая, он любовался на взрывающиеся в небе салюты. Красный, желтый, зеленый и синий пожар. Из-за оглушающего шума залпов, снизу, у забора, лаяли посаженные на цепь собаки.

Тогда он признался мне в том, что всё видит. Всё понимает. Замечает по моим мимолетным и осторожным взглядам. То, как я отчаянно тянусь к нему, с истинным отчаянием суицидника, что нашел в нём самый идеальный утёс для своего самоубийства.

Он сказал, что это пугает его. Сказал, что я пугаю его.

Когда он говорил это, в его глазах блестели слёзы. И меня охватила дрожь.

Он сказал:

— Я не стану расчесывать твои волосы. Я не буду мыть твое тело, отгоняя от него мух. Я не буду заботиться о тебе, когда ты умрёшь. Не потому что не понимаю. Не потому что считаю это неправильным или странным. А потому что не смогу выдержать боли. Я закопаю тебя в землю, Чимин. И ты останешься там совершенно один.

Юнги боялся смерти. Но, в отличии от меня, что сам решал жить или умереть, ему это было не властно. Каждый раз, после очередной перестрелки или резни между бандами, обрабатывая новые швы от пуль или ножа на его теле, я страшился того, что этот раз будет последним. Шуга никогда не рассказывал мне о том, почему выбрал такую жизнь. Как стал гангстером и почему не хочет уйти. И уже не расскажет. Он делился со мной только приятными воспоминаниями. О том, как впервые победил в драке. Подобрал на улице кота, о котором заботился несколько лет, пока тот не оставил его, внезапно исчезнув. О том, как однажды, когда-то давным-давно, когда был ребёнком, поехал с мамой на Чеджу.

Юнги сказал, что это было его единственным воспоминанием о ней. О матери. Сказал, что она была ласковой женщиной. И от неё всегда пахло молоком и ванилью.

Пока в небе над нами взрывались салюты, он спросил меня:

— Ты когда-нибудь видел кратер остывшего вулкана?

Лай собак, красный, желтый, зеленый и синий пожар.

— Там, на острове Чеджудо, я видел один. Кратер Сангумбури. Знаешь, воздух там свежий и пахнет иначе. По-особенному. Словами и не описать. А ещё там очень красиво. Это словно огромная впадина в земле, вокруг которой повсюду растет высокая серебряная трава. Она похожа на рвущиеся в небо, серебряные волны.

Остановившись у края обрыва, Чимин глубоко вдохнул в легкие ночную прохладу. Звёзды и луна, сопровождающие его на протяжении всего пути, ласково обволакивали Сангумбури своим светом. Серебряная трава, рвущаяся в небо, покачивалась на ветру, щекоча ноги. На губах всё еще чувствовался вкус съеденного им недавно острого рамена, заботливо приготовленного путнику школьником из остановочного пункта у края дороги.

— Мама говорила, что у этого кратера есть легенда. Двое полюбили друг друга. Но их родные не одобрили их союз. И тогда, крепко взявшись за руки, они сбежали, спустившись в кратер вулкана, и прожили там всю свою жизнь.

Стараясь сохранить равновесие и не упасть из-за крутого спуска, Чимин спускался вниз Сангумбури, желая достичь самого центра.

А Юнги в его голове всё продолжал говорить:

— Я бы хотел однажды увидеть его вместе с тобой.

За те четыре года, что мы провели вместе, Юнги ни разу меня не коснулся. Но в ту ночь он взял мою ладонь крепче. Повернул голову и прижался своими губами к моим губам. Он целовал меня глубоко и мокро, но с неуклюжей робостью, которая может зародиться только в движениях грубого существа, нашедшего своё слабое место. То был нежный и долгий, ни к чему не обязывающий поцелуй. Не сиди мы в тот день на крыше, не выпей соджу на ужин и не смотри на салюты — он бы ни за что меня не поцеловал. Мы неспешно наблюдали за тем, как в небе взрывается красный, желтый, зеленый и синий пожар, слушали лай собак и между нами родилась какая-то тёплая близость. Она скреблась в груди и подсознательно требовала какого-то выхода наружу. Требовала окунуться в неё. Познать и насытиться.

Вот такой это был поцелуй.

В тот день мне казалось, что ничего более важного, чем Юнги и его теплые губы, больше не существует.

Через неделю он умер.

Дом, в котором мы жили, продолжал тлеть, пока пожарные тушили оставшиеся очаги возгорания.

Я должен был догадаться, что что-то не так, когда он настойчиво отправил меня прочь, за продуктами в большой гипермаркет на другом конце города. Жаловался всё утро на то, что закончился кофе. Стоя на пепелище, словно сквозь толщу воды, я слушал то, что сбивчиво рассказывали сумевшие выбраться из этого ада ребята.

Собаки больше не лаяли, потому что их застрелили.

Они сказали, что Юнги приковали к креслу наручниками. К его самому любимому креслу, с давно протертой обивкой и сломанной ножкой. Сказали, что их было больше. Они взяли дом штурмом. Приковали Юнги к креслу. Облили бензином. И подожгли.

Запах гари плотно осел в моих легких, не давая вздохнуть.

Я хотел услышать свой голос, но лишь хриплые звуки срывались с моих пересохших губ. Я задыхался.

От того, кто обещал научить любить меня по-иному, не осталось даже костей.

Сидя на том месте, где его подожгли, оставив мучительно умирать, и собирая пепел в банку из-под кофе дрожащими руками, я всё не прекращал думать о том, точно ли это Юнги? Смогу ли я собрать хотя бы частичку его? Быть может, ногу? Пару пальцев? Хватит всего и нескольких прядей волос.

Или всё, что я делаю —это лишь набиваю банку пеплом от его любимого кресла?

Достигнув центра кратера, Чимин остановился. Это место было прекрасно. Достав из рюкзака бутылку с керосином, зажигалку и кофейную банку, Пак облил себя жидкостью с ног до головы, начиная с волос.

Хочешь уехать со мной?

Открыв крышку, он высыпал пепел на землю у своих ног.

И, отбросив пустую банку в сторону, лёг на прах сверху. Возможно, это была всего лишь потертая обивка от его любимого кресла. Или череп. А может, его нога. Пара пальцев. Или хотя бы несколько прядей волос.

Так или иначе, для него это всё был Юнги.

Я бы хотел однажды увидеть его вместе с тобой.

Пачкая руки в сером пепле, Чимин прижал его к своей груди, подтянув к животу худенькие коленки.

Я бы расчесывал твои волосы. Я бы мыл твоё тело, отгоняя от него мух. Я бы заботился о тебе. Но всё, что мне осталось — это петь тебе колыбельные на когда-то позабытом родном языке.

Красный, желтый, зеленый и синий пожар.

Пошли.

Чимин чиркает зажигалкой и создаёт пламя.