я приеду, слышишь?

— Можно, я приеду? — её голос чуть заметно срывается к концу фразы.

Трубке мучительно тихо, а душе мучительно больно. Почему всё так? Ну могло же всё повернуться иначе, был же шанс, был...

— Можно?.. — она повторяет вопрос, и её голос срывается более заметно.

Он вздыхает.

"Снова не хочет меня видеть" — думает она, но в это совсем не хочется верить.

Когда же что-то пошло не так? В какой момент всё повернулось с ног на голову? Они оба с самого начала прекрасно понимали, что паутина их чувств невесомая и почти неосязаемая, так что даже самый лёгкий ветерок может нарушить красоту её плетения. Сначала это заставляло относиться максимально трепетно друг к другу, сохранять и оберегать паутинку от окружающих опасностей. Но когда надвигается ураган, рушатся даже самые прочные здания, что уж говорить об их сотканном полупрозрачном кружеве счастья.

— Не нужно... — отказ звучал как мольба об обратном, он просил о помощи, умолял, чтобы она вернулась.

— Хорошо... — она вздохнула, уткнулась в согнутые колени.

Стоит вот так сдаваться? Конечно, оба понимали ответ с самого начала. Знали, что это рано или поздно произойдёт. Но неужели это значит, что нужно сдаваться без боя? Вот так просто оставить то, над чем так упорно и старательно работали? Нате, забирайте, всё равно уже ничего не вернуть. Готовы ли они сдаться без боя?

Ещё несколько секунд молчания и она не выдерживает:— Я приеду, слышишь?! — кричит она сквозь слёзы.

Гудки... Он не услышал... Не успел услышать.

Слёзы перестают умещаться в глазах и катятся по щекам оставляя мокрые дорожки, по которым катятся новые. Она открывает рот, но молчит, словно рыба, насильно выброшенная на берег.

Больно.

Телефон падает из рук, сердце пропускает удар, воздуха не хватает даже на половину вдоха.

Хватая последний кислород, она собирает все силы и резко поднимается с места. В глазах темнеет, и комната, кажется, погружается в кромешную тьму, хотя за окном давно рассвело, и утреннее солнце скользит в комнату своими тёплыми лучиками.

Она хватает упавший на пол телефон и бежит в коридор, придерживаясь за стены. Тело дрожит от осознания происходящего, и она лишь на секунду допускает мысль о вероятности неизбежного... Ноги не способны держать хрупкое тело, не шатая его.Потёкшая тушь продолжает стекать по щекам длинными паучьими лапками, перед глазами всё плывёт. Не страшно.

Она выбегает из дома с одним телефоном в руках, забыв даже запереть дверь.

Ничего теперь неважно.

Она бежит большую часть пути, но слёзы и недосып дают о себе знать, и чёртова отдышка жестоко отбирает возможность бежать дальше.

Только бы успеть...

Ноги сами несут по уже знакомой до боли дороге, сами поднимают на нужный этаж, но перед дверью почему-то совершенно отказываются идти.

Рука поднимается до уровня звонка и хочет нажать на звонок,но сил нет даже на это. Она разжимает ладонь и хочет тихонько пробарабанить по двери их секретный пароль, который, кажется, станет самым громким звуком в мире. Всё. Назад дороги нет.

Взгляд падает на светлую щель между дверью и стеной. Не заперто?

Он ждёт меня, я уверена. Или случайность?..

Для такого параноика, как он, это очень странная и пугающая деталь, которая подливает воды в кипящее масло.

Кисть медленно опускается на ручку, дёргая дверь. Она аккуратно проходит внутрь квартиры.

По телу проходит волна то ли жара, то ли холода, пробирая до дрожи.

— Егор?..

Тишина давит на ушные перепонки, заполняя всё пространство и поднимая градус тревожности до предела.

Слишком тихо.

— Егор, ты здесь? — она повторяет чуть громче, проходя вглубь помещения.

Деревянный пол чуть слышно скрипит под ногами, но из-за возникшего безмолвия кажется, что громче этого скрипа ничего нет. Она осторожно идёт вдоль по коридору, словно боясь быть слишком громкой, слишком навязчивой, слишком лишней.

Вся решительность куда-то испаряется в этой квартире, которая наполнена вакуумом и словно отделена от движущейся внешней суеты. Здесь тепло и пусто. Она удивляется своему страху быть чужой, появившемуся здесь, в месте, которое она когда-то называла своим домом. Их домом.

Напрягающая и раздражающая тишина.

Медленно обводит глазами кухню. Пусто. Тонкая струйка пара поднимается над только что вскипевшим чайником, на столе стоит пепельница, заполненная окурками. Он же бросил...

В голове всплывают воспоминания с их бесконечными диалогами о курении и других его вредных привычках. Она всё твердила, что это от нервов, а он в шутку отвечал, что нервничает из-за неё. Она улыбалась смотря в бездонные глаза цвета океана, он обнимал за шею и целовал бесчисленное количество раз, извиняясь и зная, что она не обидится.

Он клялся, что его самая вредная привычка – это она. А она обещала, что сможет заменить ему курение.

Она сидела на стуле рядом с подоконником, пока он делал очередную затяжку, и ждала, когда он обратит внимание на неё. Он отводил взгляд от бесконечного горизонта за окном и с улыбкой поворачивался к ней, скользя ладонью по её щеке и целовал со всей любовью, смешивая воздух с дымом, а вкус её губ – со вкусом табака.

А потом он бросил курить, пообещав, что теперь она – его привычка, причём с самыми серьёзными побочками.

Не врал.

Воспоминания разлетаются вместе с дымом от сигарет. Теперь в пепельнице поломанные окурки, напоминающие её израненное чувство никчёмности. Значит, он снова начал...

Неужели я стала пустым местом для него?

Скрип возобновляется, и она идёт дальше.

В прихожей светло от утреннего солнца, вся комната наполнена тёплым светом, а тень от занавески узорами колышется на стенах. Красиво.

Она неловко улыбается, вспоминая рассветы, которые так часто встречала в этой комнате. С ним. Тогда здесь были лишь голые стены, старый матрац на полу и столик в углу комнаты с выстроенными на и рядом с ним башнями из книг. Даже его напряжённое лицо казалось не таким грозным, когда на нём отпечатывались утренние лучи солнца. Он внимательно смотрел на текст, и попутно дописывая строчки на мятый лист простым карандашом. Всегда только простой карандаш. Напевал что-то тихо, шептал, шумно вздыхал и снова записывал. Тогда она создавала тени от тонких пальцев на его лице, и он  моментально переставал быть сосредоточенным и, словно отрываясь от важнейшего мыслительного процесса, смотрел на неё и улыбался самой тёплой улыбкой. Он никогда не злился за то, что она его отвлекает. Она всегда была важнее, важнее всего. Она смеялась, а он крепко обнимал её, так же смеясь. Это было так давно...

А сейчас тихо. Очень тихо.

Картины из прошлого, словно пелена волны, расплывались перед глазами, обнажая реальность. На место её тогдашнего смеха приходит тишина.

"Вероятно, он в своей комнате, иначе я не знаю где он может быть в такую рань" — верно думает она, направляясь дальше.

Спальню он когда-то превратил в маленькую музыкальную студию, в которой ночами, расправляясь с очередной банкой энергетика или чашкой кофе и потирая красные от отсутствия сна глаза, писал свои шедевры. Тогда он был вымотан, тело просило отдых, но он знал, что всё это не зря.

Они спали на старом матраце в маленькой, но  слишком уютной прихожей, все силы, время и деньги уходили на ремонт в его мастерской. Тело потерпит впивающиеся в спину тугие пружины, а вот душа без музыки не справится никак. Он переживал за её состояние и каждый вечер уговаривал потратить накопленные деньги на кровать, но она готова была спать на коврике или голом полу, лишь бы только слушать его биты и видеть исписанные листы, разбросанные по всей квартире. Он шумно выдыхал и сдавался, целовал её тысячу раз и уходил в свою студию за стеной.

Позже он показывал ей эти работы, сидя напротив и волнуясь, как маленький мальчик.  Совсем ребёнок. Она искренне смотрела ему в глаза и мягко кивала, давая понять, что он может ей доверять. Он часто оправдывался, что песня ещё не закончена, что он не успел отредактировать до конца. Но он был уверен, что ей понравится. Ей всегда нравилось то, что он решался дать ей послушать. Но волнение каждый раз посещало его, словно сейчас он выступит перед многотысячным стадионом... Хотя нет. Она была важнее стадиона. Она была важнее всего на свете.

Иногда он пел какие-то песни для неё. Пел для неё. Это было что-то большее, чем просто вокал. Она слышала то, что никто не слышал. Только она. Это была их магия.

Когда он пел, она часто плакала. Любимый голос касался всех струн души разом, словно они обычные, гитарные. Он играл на ней, на её нервах, на боли, на отсутствии воздуха в лёгких, на бессоннице и вредных привычках, на узорах от утреннего солнца. А она плакала. Слишком сильно любила его игру. До безумия любила его...

Ещё шаг.

Чем ближе она подходит к его комнате, тем меньше скрипит пол. Теперь тут совсем тихо. Как в морге, хотя в морге шумнее,наверное.

Слева что-то шуршит. Она слишком резко, явно от сильного испуга, поворачивается, и что-то мягко касается её ноги. От напряжённой атмосферы сердце, кажется, останавливается на мгновенье, пропуская удар, всё замирает.

Щенок.

Она выдыхает, закатывая глаза своему глупому страху, и садится, чтобы окунуть пальцы в бесконечно мягкое море шерсти. Тако. Он назвал щенка Тако, только потому что любил тако. Очень мило.

Ощущение мягкой шёрстки дарит чувство спокойствия и уюта, погружая в тот вечер, когда он принёс его домой.

Таки виляет хвостом. Она улыбается. Теперь почему-то не так страшно, не так тревожно.

- Голодный? — она проводит кончиками пальцев по голове щенка и опять улыбается.

Он теперь совсем большой.

Встаёт, чтобы пойти обратно на кухню и покормить животное, но боковым зрением видит что-то странное в отражении коридорного зеркала.

Резко останавливается.

Тень от опрокинутого стула растекается лужей по полу. Утреннее солнце освещает  тело висящее на прикреплённой к потолку верёвке, а на его щеках сияют ещё не успевшие высохнуть слёзы.

-Егор?..