Часть 1

Эмир идёт домой в отвратительнейшем настроении.Белая рубашка — хуй знает уже какого цвета, вся в грязи, в некоторых местах порвана, как будто его по асфальту тянули. Штаны не лучше. Красный галстук, этот символ школьного насилия и чиновничьего идиотизма, болтается на шее, как петля, только слабая — не задушит, а бесит.И, как на заказ, валит снег. Мартовский, мокрый, липкий, будто сама погода хочет размазать его по дороге. Он волочит рюкзак, не думая о тетрадях — в нём, кажется, только груз вины и боли.

Как же он себя ненавидел.

И сам виноват.Какой долбоеб признаётся в любви человеку, который гондонит всю школу, как заведённый?Ну да, Лёша всегда был мил с ним. Ну и что? И что, что именно к нему шёл, когда у него не шло по геометрии? Судя по всему — всё это была хуйня собачья.А «пидорство», как бы оно ни выражалось, Лёша простить не мог.И ладно бы просто послал. Так он ещё и, как сучка, распиздел всё, разнёс по школе, как шлюха ВИЧ. Вот и влетело Эмиру — не метафорически, а по-настоящему. В нос, по рёбрам, в живот.Если бы только он не видел, как тот же Лёша лабызается с их ёбаным старостой в каморке за актовым...Где, кстати, раньше сидели они. Где они с пацанами КВН гоняли, где ржали до икоты. Где было безопасно.Теперь — как плевок в душу.

Может, надо было ещё в шестом усвоить: людей, не важно, парней или девчонок, не цепляют те, кто рядом, кто ласков. Им подавай тех, кого захочется задушить ночью подушкой. Таких, из-за кого потом спиваются и уезжают в Анапу зализывать психику.Может, если бы он тоже затыкал Лёшу, хлестал по самолюбию и врал в лицо — может, шанс бы и был.

Но теперь снег лип на волосы, холод пробирал до трусов, а идти домой совсем не хотелось. Он знал, что там.И хуй бы с ним, с порванной формой. Но если слухи дошли до родителей...Тогда можно не думать, в чём он пойдёт завтра. Он, блядь, вообще никуда не пойдёт. Он с кровати не встанет. Если ещё останется в живых.

— Эй! Кашокыч! — донеслось сверху.

Эмир поднял голову. Из окна торчала физиономия — вытянутая, как лопата.Шаст. Антон. Младше, но выше, дерзкий, с харизмой на десятерых.

Размахивал руками, звал в подъезд.

Эмир не стал думать. Пошёл.Шаст ему всегда казался... надёжным, что ли. Тем, с кем можно помолчать. Может, потому что дружил с Ильёй. А Илья был почти родной. Когда-то.В последнее время — молчал. Не осуждал, не поддерживал. Просто исчез. Испарился.Ну и хрен с ним. Даже если ловушка — лучше уж так, чем увидеть мамино лицо, если она всё поняла.

Подъезд встречает тёплой, затхлой сыростью. Типичный подъезд нарколыги: мятно-зелёные стены, расписанные хуями, тегами, именами, которые давно подохли.На лестнице — запах жареной рыбы, кроссовок и чьих-то соплей. Поднимается на третий. Дверь приоткрыта.

Он входит, не разуваясь как следует. Просто скидывает рюкзак и ботинки, оставляя за собой мокрые пятна, как побитый щенок.

— Заходи, чё встал как привидение, — донеслось из глубины. Голос Шаста был обыкновенный, спокойный. Будто снаружи не было никакого ада. Как будто ничего не случилось. Как будто у Эмира не фингал, а макияж, как будто его не пинали в живот, не называли «петухом» в коридоре, где он вчера ещё сдавал контрольную.— У меня чай. Ира притащила булки. Почти как в столовке, только не отравишься.

На кухне было тепло. Пахло корицей, чем-то ванильным и лекарственным — сиропом от детства.Антон возился с чайником. На столе  стояли кружки. Одна — с отколотым краем и надписью «Лучший папа мира». От этого немного сдавило внутри.

На кухне еще сидел Илья и какой то незнакомы парень.Рыжий сгорбился над своим блокнотом, нависая над ним всем своим огромным телом и выводя что то заточеным как нож карандашом, но как услышал шаркающие шаги то тут же выпрямился.

Услышав шаги, тот поднял глаза — и сразу встал.

— Боже, Эмир... — выдохнул он и будто смутился. Но подошёл. — Кто это тебя так?

— Неважно, — отмахнулся Эмир, но всё равно взглянул в его голубые глаза — Какие-то студенты с инженерного. Может, друзья Лёхи. У него их, сам знаешь, как мух.

Илья вздохнул, молча подвинул стул. Эмир сел.Шаст поставил чай, булки, сам опустился рядом с незнакомцем.

— Блин, Эмир, ты как будто под Камаз попал.

— Ага, спасибо, — буркнул тот. — Прямо просветил.

— Ладно, прости, тупо вышло. — Шаст потёр затылок. Потом, чуть тише:— Лёша — пидорас. Не ориентацией. По-человечески. Конченый.

— Спасибо, — скривился Эмир. — А то подумаю, ты тоже с ним в коморке духовно общался.

— Не, у меня вкус есть. И коморка — для бедных, — хмыкнул Шаст. Кивнул на незнакомого парня — Это Арсений. Друг мой, близкий.

Арсений протянул руку. Спокойно. С какой-то почти театральной точностью.В этом было что-то... выверенное.Эмир пожал руку. Уважительно. По-своему.

— Я тебя раньше не видел. Студент?

— ГИТИС, между прочим, — Шаст аж светится от гордости. Арсений — просто кивает и улыбается. Лёгкая, почти ангельская улыбка.

— ГИТИС? — Илья поднимает бровь. — А не далековато?

— Я на каникулах тут, — мягко говорит Арсений. — Из общаги сбежал. Там орут, курят и репетируют. Одновременно. А тут чай. И булки. Это редкость.

Эмир молча отхлебнул.Чай оказывается сладкий, с ромашкой и чем-то простым. Детским почти. А вот булочки с повидлом. Тёплые. Как будто напомнили, что жизнь бывает и другой.

Они говорят ещё полчаса. Про хуйню. Про школу. Про то, как всё заебало. Болтали ни о чём. Как будто всё по-прежнему.И только в полдевятого он вспоминает про дом.

Потом он глянул на телефон.

Полдевятого.Обычно в это время — звонки. Паника.Сейчас — одно сообщение:«Домой. Живо.»

Возвращаться не хотелось, но он — не хозяин квартиры.

— Я тут, наверное, завис... Не пора мне? — тихо спросил он.

— А? — Шаст взглянул. — Та не парься. Родителей не будет. Это вообще не их квартира.

— В смысле? — не понимает Эмир.

Дверь скрипит, и на кухню входит девушка в халате, с полотенцем, свернутым башней на голове. Ее Эмир знает — училась в их городском колледже, а раньше в его школе. Всегда на доске почета, в списках олимпиадников, в умах учителей. Когда Марина Анатольевна готовила его к исторической олимпиаде, она часто вздыхала:

— Вот это была ученица. А сейчас что? Времена не те...

Ирина Кузнецова. Легенда местного разлива.

— Вот, — продолжает Антон, — мы уже почти год вместе живем.

— А вы... — осторожно спрашивает Шастен.

— Чего? — вскидывается Ира, одновременно с этим методично откусывая булочку. — Нет, конечно! Если бы его тянуло на таких прекрасных персон, как я, он бы не съехал от родителей в пятнадцать. Кстати, кто ты? Я на минутку в душ, а Тоха уже кого-то с улицы притаранил. Шаст, мне хватает твоего хахаля, который тут на две недели поселится, ты теперь ещё и братву тащишь?

Она осматривает Эмира с выражением старшей сестры, у которой и без этого двое оболтусов жизнь портят, а тут третий нарисовался.

— Я Эмир, — говорит он всё же, потому что если никто не скажет хоть слово, тишина всех сожрёт, как черная дыра. — А ты — Ира. Знаю. Марина Анатольевна все уши мне прожужжала, и заставила изучить все твои исследовательские работы.

В её взгляде что-то меняется, как будто в карих глазах на секунду рассеивается вечная грозовая туча.

— Боже, ты тоже историк? Олимпиадник? Кошмар. Удачи, брат. Маринка — это пиздец. Особенно в одиннадцатом — она тебя сожрёт с косточками. — Ира плюхается за стол, отпивает из кружки Шаста и вдруг замирает. — Стоооой. Так ты — Эмир. Блядь. У меня в универе про тебя базарят без остановки. Столько, что самих хочется временами в шкаф закрыть и забыть.

Эмир поникает. Жизнь, как оказывается, не заканчивается на кухне. Надо будет как-то дальше ее жить.Но вдруг — тёплая ладонь Иры опускается ему на голову. Легонько треплет его волосы, словно он щенок, сбежавший с дороги.

— Э, ты чего? Забей, серьёзно. Да, побить могут, но не больше. Если родители выгонят — переезжай ко мне. Я вот одного уже забрала, и тебе найду угол. Квартира большая, от бабки осталась. А если ты маринкин птенец — в школе тебя никто не сожрёт. Она справедливая, и пизды даст любому, кто попытается. Как минимум из преподов. — Ира говорит это с какой-то невозможной нежностью. — Поверь, милый, оно того не стоит. А сегодня можешь остаться у меня. Диван раскладной, норм. Макар, ты с нами?

Илья кивает. Всё ещё молча. Весь вечер он рисует что-то в блокноте и украдкой смотрит то на Тоху, то на Эмира. Обычно он был балагуром, а сейчас будто потерял голос. Эмиру больно от этой перемены. Будто друга украли и подменили кем-то тихим.

Но как бы там ни было, диван им постелили. Ира ушла спать в свою комнату, Арсений — в другую, где им с Антоном сделали постель, а сам Шаст остался мыть кухню.

Пока всё это происходило, Илья надел огромную футболку Иры — девушки почему-то вечно предпочитали одежду в десять размеров больше. Эмир же получил домашний комплект от Антона — тоже великоват, но лучше, чем школьная форма, пропахшая страхом и кровью. Ира ещё и в душ его погнала, а потом обработала ссадины спиртом. Было неудобно принимать заботу от почти незнакомого человека, но в груди горело что-то, похожее на благодарность, заткнутую тряпкой боли.

— Эмир, — неуверенно говорит Илья, когда тот выходит из душа, мокрый, в шортах и футболке, в которой можно потеряться. — Эмир... прости.

— А? — переспрашивает он, вытирая волосы. — За что?

— Мне просто было страшно, — Илья мнёт край одеяла, не глядя на него. — Когда начали слухи распускать... я даже, наверное, немного обрадовался.

— О, вот как? — голос Эмира полон яда. Такого, что можно травить и людей, и надежду. — Ну, рад за тебя.

— Нет, не так! — Макар резко вскидывается. — Я не в этом смысле. Просто... я с пятого класса тобой восхищался. Ты же пиздец какой умный, сильный, харизматичный. Олимпиадник, золотая медаль, бокс, КВН. Я туда только из-за тебя и пошёл.

Эмир замирает.

— Когда Тоха рассказал про Арса... я начал думать о себе. Но ты тогда со Светкой был, потом что-то между нами словно... отдалилось. И мне стало страшно. Мы вроде друзья, но не близко. Я обрадовался, потому что типа — всё, теперь можно не думать, кто ты. Но потом... блядь. Такие они все мрази. Я хотел морды бить. Правда. Всем. Сабурову, Лёхе, этим гнидам с инженерного.

Он замирает, переводит дыхание, смотрит.

— Прости, Эми. Прости. Я... Бляяя, такой еблан. Именно сейчас.

Эмир подходит. Склоняется над ним. В тусклом свете его глаза — два ледяных осколка, в которых дрожит огонь.

— У Светы и Лёхи тоже голубые глаза. Удивительно, — шепчет он. — Но ты сейчас выглядишь, как котёнок перед тем, как его утопят. Обычно так выгляжу я.

Он говорит это почти неслышно, как будто обращается не к Илье, а к чему-то невидимому между ними. В комнате повисает вечность.

— Ты не еблан, — говорит Эмир наконец. — Ты просто испугался. Все боятся.

Он садится рядом, не прикасаясь, просто садится. Между ними почти нет расстояния, но это почти весит как килотонна. В комнате пахнет лавандовым шампунем Иры, булками и спиртом. Илья опускает голову.

— Света бросила меня в день рождения, — выдыхает Эмир. — Не виню её, право её. Просто... мне не везёт с голубыми глазами.

— Прости, — шепчет Илья. — Не лучшее время для признаний.

— А я даже рад. Я думал, ты меня избегаешь. Что я тебе отвратителен. А оно вот как.

Они молчат. Потом Илья осторожно кладёт голову ему на плечо. Как будто пробует: можно ли? Эмир не двигается. Спина прямая, будто если расслабиться — рухнет весь мир. Но не уходит.

— Я не знаю, что тебе ответить, Илья, — сипит он. — Мне плохо. Очень. Я бы не хотел, чтобы ты стал моим обезболивающим. Это не любовь.

— Это тебе решать, — так же тихо отвечает Макар. — Но тебе же шестнадцать. Не лучшее ли время ошибаться вместо того, чтобы любить? Я буду счастлив, если хотя бы на одну весну избавлю тебя от боли.

Он чуть поворачивается, оставив голову на плече Эмира, но так, чтобы заглянуть в глаза.

— Арс старше Шаста на семь лет. Это неправильно. Не потому что у них обоих хуй, а потому что ему пятнадцать, а тому двадцать два. Но ты бы знал, как он счастлив. Я боялся, очень. Но Арс хороший. А Тоха его любит — до истерики. Так что... разве счастье перестаёт быть счастьем, если оно не вписывается в адекватность?

Эмир долго смотрит в эти тёплые, до безумия печальные глаза. Слишком много чувств, слишком мало сил. Он уже давно перестал понимать, кто он. Тогда, когда впервые подумал, что кривой нос Лёхи — его привлекает. А сейчас, когда вот эти глаза, губы, руки... он и вовсе не соображает, кто целует кого первым.

Но целует. Осторожно касается носом, а потом губами. И Макар отвечает сразу. Горячо, с повидлом на губах и жадностью в руках. Они падают на кровать. Целуются. Задыхаются. Остановятся — только чтобы вдохнуть.

Может, в этот раз голубые глаза не потащат его на дно. А станут васильками на солнце. Кто знает.Кашоков только надеется, что не вырвет их с корнем и не сожгёт. Больше ему и не надо.