Пацанское встречное

Оставшийся вечер Лера со мной не разговаривала — совсем. Она молча убрала со стола, вымыла кружки и ушла в комнату, оставив меня одну в темноте кухни.

На утро она тоже без особой радости собиралась на работу. Двигалась тихо, сухо бросила короткое «пока» у двери и закрыла за собой замок, даже не посмотрев в мою сторону. Я снова осталась одна. Только я и мои мысли, которые теперь казались еще более ядовитыми. Боже, я ведь действительно стала обузой для всех вокруг.

Я не работаю, никак не помогаю Лере с домашними делами, да даже пацанам с коробки от меня никакой пользы. Я просто безвылазно сижу дома и только расстраиваю Леру своими очередными проблемами.

День сегодня был на удивление солнечный. На небе не осталось ни одной тучи, и в Казани наконец-то закончился этот бесконечный, унылый осенний дождь. Лучи солнца ярко пробивались сквозь стекло, но мне от этого тепла легче не становилось, потому что сейчас у меня была реальная проблема. Серега.

Я его не видела самого дня похорон Макса. Только парни и Лера изредка рассказывали, на каком глубоком дне он сейчас находится.Сегодня был, как мне казалось, идеальный день, чтобы наконец прервать это молчание и навестить его. Пора было вылезать из своей раковины и возвращать долги.

Я быстро оделась, стараясь не разглядывать свое лицо в зеркале. Квартира погибшей тети, где Вова разрешил пожить Сереге, находилась на другом конце района, и этот путь мне нужно было проделать пешком.

На улице солнце слепило глаза после месяца темноты, но от этого яркого света уличная грязь и облупившиеся стены пятиэтажек казались еще более серыми и унылыми. Дорога заняла минут сорок, за которые я успела прокрутить в голове тысячу разных вариантов нашего разговора.

Подъезд встретил меня привычным казанским запахом сырости, хлорки и дешевого табака. Я поднялась на нужный этаж, подошла к старой деревянной двери и на секунду замерла, пытаясь унять бешено заколотившееся под кожанкой сердце.

Я коротко постучала три раза, но за дверью царила мертвая, глухая тишина. Я дернула ручку вниз — и дверь со скрипом поддалась, оказавшись совершенно незапертой. В нос мне тут же ударил тяжелый, удушающий запах перегара, грязного белья и какой-то лекарственной гари.

— Серег... — тихо позвала я, переступая порог и заходя в полумрак коридора.

Квартира выглядела так, словно по ней прошелся уличный погром. Повсюду валялись пустые бутылки из-под дешевой водки, обертки от плавленых сырков, окурки прямо на полу и перевернутые стулья. Серега сидел на полу у разломанного дивана, обхватив голову руками. На нем были всё те же грязные джинсы, в которых он был на похоронах Макса, а лицо заросло густой щетиной. Глаза были красными, воспаленными, и он даже не поднял головы, когда я подошла ближе, продолжая тупо раскачиваться из стороны в сторону.

Рядом с ним на полу, среди раскиданных листов из папок Макса, лежал тяжелый кухонный нож, на лезвии которого тускло поблескивало солнце. Серега медленно поднял на меня свой дикий, невидящий взгляд и хрипло, сорванным голосом выдохнул: «Уходи, Ринка. Я всё равно его завалю. Мне терять нечего».

Я сделала шаг вперед, осторожно наступив на один из разбросанных листов максовских папок, и присела перед Серегой на корточки. От него разило спиртом и застарелым потом, а пальцы парня судорожно подергивались, замирая у рукоятки кухонного ножа.

— Никуда я не уйду, Сереж, — тихо, но твердо сказала я, стараясь говорить спокойно, чтобы не спровоцировать новый припадок его уличной ярости. — Посмотри на себя, на кого ты похож стал. Макс бы тебе за этот тухляк и за водку сам уши оторвал, ты же знаешь.

Серега горько, страшно усмехнулся, не убирая рук от головы. Его плечи мелко затряслись под грязной олимпийкой, и по заросшим щекам поползли быстрые, грязные дорожки слез, которые он даже не пытался смахнуть.

— А мне похеру, Рин, слышишь? Похеру! — вдруг сорвался он на безумный хриплый крик, резко вскинув голову и уставившись на меня своими безумными, красными глазами. — Он из-за меня умер! Я должен был его вытащить, а я... я стоял там как баран, пока Петя пальцы на курке ломал!

Он судорожно дернулся вперед и мертвой хваткой вцепился своими сбитыми пальцами в лезвие ножа, даже не замечая, как сталь мгновенно прорезала кожу и по руке потекла тонкая струйка крови. Серега занес руку, слепо и дико замахиваясь куда-то в пустоту заваленной бутылками комнаты.

Я среагировала быстрее, чем он успел сообразить — уличное волчье чутье сработало на автомате. Я резко перехватила его запястье, наваливаясь всем телом сверху, и со всей силы влепила ему звонкую, хлесткую пощечину прямо по бледной щеке, заросшей щетиной.

Звук удара эхом разнесся по пустой тесной квартире, оборвав его безумный крик. Серега замер, тяжело и хрипло дыша мне в лицо, а его пальцы сами собой разжались, со звоном выронив окровавленный кухонный нож на старый линолеум.

— Приди в себя, придурок! — выдохнула я ему прямо в губы, чувствуя, как у самой внутри всё ходит ходуном от страха за него. — Ты думаешь, один с кухонным тесаком против Жигаленских вывезешь? Тебя Карась на первом же перекрестке шлепнет и в казанской грязи закопает!

Серега бессильно обмяк, уронив голову мне на плечо, и зарыдал — громко, навзрыд, как маленький мальчик, у которого отобрали последнее. Его трясло всем телом, а я просто крепко прижала его к своей кожанке, молча гладя по грязным волосам и понимая, что эту войну мы будем вести вместе, но только по моим правилам.

— Ч-ш-ш... Сереж, тихо. Всё, успокойся, — я заговорила совсем тихо, мягко, как когда-то в детстве мама успокаивала Маратку после дворовых драк.

Я бережно баюкала его на своем плече, совершенно не обращая внимания на то, что его грязная олимпийка марает мою любимую кожанку. Мои пальцы аккуратно перебирали его спутанные, отросшие волосы, пытаясь унять эту дикую, изматывающую дрожь.

Серега продолжал глухо выть мне в куртку, его пальцы судорожно цеплялись за мою спину, словно я была единственным плотом посреди его личного уличного ада. Из него вместе с этими слезами наконец-то выходила вся та чернота, которую он целый месяц глушил водкой в одиночку.

— Всё ровно будет, слышишь? Я рядом. Мы со всем разберемся, — я продолжала мерно покачиваться вместе с ним прямо на холодном линолеуме, убаюкивая его боль. — Ты не виноват, Сереженька. Слышишь меня? Ни в чем ты не виноват.

Я аккуратно перехватила его раненую руку, из которой на пол всё еще капала кровь, и зажала порез краем чистого халата, который нашла на спинке дивана. Серега понемногу затихал, его дыхание выравнивалось, становясь прерывистым и тяжелым, как у смертельно уставшего ребенка.Мы просидели так на полу среди пустых бутылок еще минут десять, пока в комнате окончательно не воцарилась тишина. Я понимала, что прямо сейчас, на моих глазах, Серега ломался и собирался заново — и теперь за его жизнь отвечала лично я.

— Вставай давай. Пошли в ванную, руку тебе промоем, — я легонько похлопала Серегу по плечу, помогая ему подняться с холодного линолеума.

Он послушно поднялся, пошатываясь от слабости и вытирая лицо грязным рукавом. Я довела его до крошечной ванной, включила холодную воду и аккуратно промыла порез на ладони, который, к счастью, оказался совсем не глубоким. Пока Серега приходил в себя и бережно перевязывал руку чистым бинтом, я вернулась в комнату и принялась шустро наводить тут хоть какой-то пацанский порядок. Первым делом я собрала в большой пакет все пустые водочные бутылки, которые с грохотом перекатывались под ногами.

Потом открыла настежь окно, впуская в душную комнату свежий, солнечный октябрьский воздух. Тяжелый запах перегара и лекарственной гари стал медленно выветриваться, уступая место чистой казанской осени.

Серега зашел в комнату, уже чуть более трезвый и собранный, и молча сел на край дивана, тупо глядя, как я аккуратно собираю с пола раскиданные листы из папок Макса. В его глазах больше не было того дикого безумия — осталась только глухая, изматывающая усталость.

— Хватит киснуть, Сереж. Водку твою я всю выбросила, больше ты к ней не притронешься, — я сложила листы ровной стопкой и шлепнула их на стол прямо перед ним. — Из этой ямы я тебя вытащу, даже если придется силой тащить. Но ты мне помогать будешь. Нам дело делать надо.

Он тяжело вздохнул, опустив голову.

— Ладно, Ринка. Прости, что сорвался так глупо. Рассказывай, че ты задумала. Я в деле, — тихо, но уже вполне осознанно ответил он.

— Давай так: марш в душ, смывай с себя всю эту недельную грязь, — я кивнула в сторону ванной и легонько подтолкнула Серегу к двери. — А я пока тут до конца приберусь. Нам обоим нужно выбраться из этих четырех стен, пока мы окончательно здесь не задохнулись.

Он послушно кивнул и ушел, а за дверью вскоре шумно заплескалась горячая вода. Я вздохнула с облегчением, закинула на плечо тяжелый пакет с пустыми бутылками, собрала стопку максовских документов в сумку и вымела из углов остатки окурков.

Минут через двадцать Серега вышел на кухню — уже совсем другой человек. Чистый, свежевыбритый, в сухой чистой футболке, пусть и жутко осунувшийся, с бледным лицом. Взгляд у него наконец-то стал нормальным, пацанским, без того дикого стеклянного блеска, от которого меня бросало в дрожь.

— Ну вот, теперь на человека похож, — я криво улыбнулась, накидывая кожанку. — Пошли на улицу. Подышишь хоть нормальным воздухом, а то в этой квартире дышать нечем было. И зайдем в магазин, купим тебе хоть какой-нибудь нормальной еды, а то ты на призрака скоро станешь похож.

Мы закрыли тетину квартиру и вышли во двор. Солнце, которое всю неделю пряталось за свинцовыми тучами, сегодня грело по-настоящему, приятно слепя глаза. Серега зажмурился, подставив лицо теплым лучам, и сделал глубокий, жадный вдох, словно заново учился дышать после долгой спячки.

В местном коммерческом гастрономе на углу мы набрали нормальной человеческой еды: свежего хлеба, пачку масла, яиц и нормальной тушенки. Я расплатилась своими последними заначками, но мне было абсолютно не жаль этих денег — видеть, как Серега понемногу возвращается к жизни, стоило любых затрат.

Мы медленно брели обратно по залитому солнцем казанскому тротуару, шурша сухими листьями под кедами. Серега нес тяжелую сетку с продуктами, и по его плечам было видно, как уходит это удушающее напряжение, уступая место спокойной, трезвой уличной решимости.

Мы вернулись обратно в тетину квартиру, заперли за собой дверь и сразу прошли на кухню. Первым делом я заставила Серегу сесть за стол и нормально поесть — пожарила ему яичницу с тушенкой, заварила крепкий чай, чтобы окончательно выбить из него остатки недельного хмеля.

Он ел молча, сосредоточенно, орудуя вилкой своей забинтованной рукой, а я сидела напротив и внимательно наблюдала за ним. Мандраж ушел, оставив после себя только трезвую пацанскую сосредоточенность. Когда с едой было покончено, мы принялись за генеральную уборку.

Я мыла жирную посуду и протирала пыльные подоконники, а Серега орудовал шваброй, вымывая линолеум в коридоре. Наведение порядка посреди этого залитого солнцем дня действовало на нас обоих как хорошая терапия — квартира постепенно становилась чистой и жилой.

Когда с уборкой было полностью покончено, мы сели передохнуть у приоткрытого окна, из которого тянуло прохладой. Серега устало откинулся на спинку стула, крутя в руках пустую кружку, и я решила, что сейчас самое время поговорить о будущем.

— Сереж, слушай, — я внимательно посмотрела на его осунувшееся лицо. — Ты дальше-то че делать думаешь? Работать вообще собираешься где-нибудь? Нельзя же вечно в этих стенах сидеть и бутылки копить.

Он тяжело вздохнул, опустив глаза в пол, и на секунду замялся, нервно потирая забинтованную ладонь.

— Да какая сейчас работа, Рин... Кому я тут в Казани со своими  хвостами сдался? Да и в голове пустота одна, руки ни к чему не лежат.

— А ты к пацанам нашим присоединись, к Универсаму, — прямо предложила я, сделав небольшую паузу, чтобы он обдумал эти слова. — Они сильно поднялись за этот месяц. Это уже не просто банда мелкая, у них там реальные дела крутятся, коммерсы платят, бизнес свой. С Вовой я поговорю, он тебя сразу пристроит, копейка нормальная будет. И делом занят будешь, и среди своих всегда.

Серега замер, обдумывая мое предложение, и в его глазах снова проскочила та уличная, трезвая решимость. Он понимал, что улица — это единственное место, где он сейчас может выжить и не сойти с ума от одиночества.

— Универсам, говоришь... — он глухо кашлянул и поднял на меня глаза. — Вовка парень ровный, я видел. Да и пацаны у вас нормальные, без гнили. Не то что эти столичные волки, которые за копейку удавить готовы.

Он на секунду замялся, аккуратно поправил бинт на ладони и тяжело вздохнул.

— Ладно, Ринка. Поговори с Адидасом. Честно сказать, мне сейчас на коробке куда спокойнее будет, чем одному в этой конуре киснуть. Свои пацаны рядом — оно как-то правильнее.

Я довольно кивнула и легонько хлопнула его по здоровому плечу. На душе впервые за этот день стало по-настоящему спокойно: Серега выбрался из петли, завязал с водкой и готов был встать с нами в один ряд.

— Вот и отлично. Завтра же с Вовой перетру, он всё сделает, — я поднялась со стула, натягивая кожанку. — Отдыхай давай, Сереж. Еда в холодильнике есть. Пацаны за тобой зайдут, хватит в четырех стенах куковать.

Спустя еще часов я вышла на улицу, и казанское октябрьское солнце приятно пригрело плечи. Серега спасен, туман в его голове рассеялся, и теперь у нас за спиной стоял весь Универсам. Пора было возвращаться домой и мириться с Леркой.

Я неспешно пошла обратно к дому Леры, подставляя лицо теплым октябрьским лучам. На душе впервые за этот бесконечный месяц было на удивление легко и спокойно. Главное дело я сегодня сделала — вытащила Серегу из этой темной, удушающей ямы, вернув ему нормальный пацанский вид. У лериного подъезда я оказалась уже ближе к вечеру, когда солнце начало медленно садиться за серые пятиэтажки.

Октябрьский воздух снова стал заметно прохладнее, напоминая, что тепло в Казани долго не задерживается. Я открыла дверь квартиры и тихо зашла в коридор. Из кухни доносился приятный, домашний запах жареной картошки. Лера уже вернулась с работы возилась у плиты, стуча сковородкой. Услышав шаги, она на секунду замерла, но оборачиваться не стала, продолжая сосредоточенно мешать ужин большой деревянной ложкой.

Я аккуратно стянула кеды, повесила кожанку на вешалку и медленно прошла на кухню. Села на свою привычную табуретку у окна, уставившись на её напряженную, замершую спину под тонкой домашней кофтой. Обида Леры до сих пор висела в воздухе тяжелым грузом.

— Лер... — тихо позвала я, нарушая эту гнетущую тишину. Подруга вздрогнула, но ложку из рук не выпустила. — Слушай, ты прости меня за утренний тухляк этот. Нагородила я херни всякой про Петечку, голова вообще не соображала после вчерашнего.

Лера молча выключила конфорку, шумно выдохнула и наконец-то повернулась ко мне. На её лице больше не было той утренней злости, осталась только сильная, изматывающая усталость и какая-то немая, преданная забота в заспанных глазах.

— Я у Сереги сейчас была, — добавила я, сделав небольшую паузу. — Отмыла его, водку всю в помойку спустила, еды нормальной купила. Он в себя пришел, Лер. Жить дальше будет. Завтра с Вовой перетру, пристроим его к пацанам на коробку, чтоб делом занят был.

Лицо Леры мгновенно посветлело, и на нем расплылась та самая её теплая, счастливая улыбка, которую я так любила. Она шумно сбросила ложку на стол, подлетела ко мне и крепко, изо всех сил обняла за шею, обдав запахом жареной картошки и своих цветочных духов.

— Ну слава богу, Ринка... — прошептала она мне прямо в ухо, чуть сжимая пальцы на моей спине. — Слава богу. Я же знала, что ты у меня сильная. Пошли ужинать давай, остынет ведь всё.

Я уткнулась носом в её плечо, чувствуя, как остатки утреннего мандража окончательно покидают тело. Петин морок, безумные речи в подъезде и казанский туман в голове рассеялись без следа. Я была дома, среди своих, и теперь мы с Серегой были готовы начать эту войну по собственным правилам

Понедельник встретил нас тем же обманчивым казанским солнцем. Лера ушла на работу пораньше, но в этот раз на тумбочке в коридоре меня ждала короткая записка: «Картошка в холодильнике, обнимаю». На душе от этого простого клочка бумаги стало окончательно тепло.

Я быстро натянула джинсы и выскочила на улицу. Медлить было нельзя — пацанское слово я Сереге дала, значит, нужно было кровь из носу найти Вову Адидаса и решить вопрос с коробкой.

До базы Универсама я дошла минут за пятнадцать. Наш подвал встретил меня привычным, до боли родным запахом железных блинов, пота и прокуренных коридоров. Из качалки доносился глухой стук тренажеров и чьи-то ленивые голоса.

Вову я нашла в его небольшом каптерке в самом конце коридора. Он сидел за старым столом, заваленным какими-то тетрадями в клеточку и коммерческими накладными, и сосредоточенно хмурил лоб, что-то подсчитывая на логарифмической линейке.

— О, Рысь, здорово, — Вова поднял голову, заметив меня в проеме двери, и на его лице промелькнула спокойная, старшая улыбка. — Проходи, присаживайся. Чего у тебя? Вид уже получше, солнце казанское помогло?

Я зашла внутрь и примостилась на край свободного стула, заваленного старыми спортивными куртками.

— Помогло, Вов. Я к тебе по делу. Серьезному.

Адидас тут же отложил линейку в сторону, сцепил пальцы в замок и внимательно посмотрел на меня своим цепким взглядом лидера. Весь его расслабленный вид мгновенно испарился, уступив место уличной сосредоточенности.

— Я вчера у Сереги была, — тихо начала я, глядя ему прямо в глаза. — Вытащила его из петли, водку всю выбросила, в чувство привела. Жить парень будет. Но ему дело нужно, Вов. Иначе он в этой однушке тетиной снова колобродить начнет от мыслей.

Вова молча выслушал меня, не перебивая, только желваки на его лице едва заметно заходили. Он потянулся к пачке сигарет на столе, прикурил одну и выпустил густую струю дыма под низкий потолок подвала.

— К пацанам его хочешь пристроить? — глухо спросил он, сбивая пепел прямо в жестяную банку из-под монпансье.

— Хочу, — твердо кивнула я. — Парень он ровный, ты сам видел. Со мной и Максом до конца стоял, спину держал. Ему копейка нужна и свои люди рядом, чтоб не свихнуться. Пристрой его на коробку, Вов. Под твою личную ответственность.

Вова молча курил, переводя взгляд с меня на накладные, и о чем-то напряженно думал. В каптерке слышалось только, как за стеной кто-то из скорлунов со звоном уронил тяжелую железную гантель на пол.

Наконец Адидас затушил окурок в банке и снова посмотрел на меня своим цепким, но на этот раз очень мягким, старшим взглядом. Он тяжело опёрся локтями о стол и чуть подался вперед.

— Пристрою я Серегу, Рин, без базара, — тихо сказал Вова, и на его лице появилась хитрая уличная усмешка. — Парень он надежный, Универсаму такие люди сейчас ох как нужны. Но у меня к тебе встречное условие будет. Личное.

Я удивленно приподняла брови, не понимая, куда он клонит.

— Какое еще условие, Вов?

— А такое, — Адидас посерьезнел, но в глазах у него прыгали добрые искорки. — Ты мне пообещаешь, что тоже работать начнешь. Хватит уже в четырех стенах куковать и депрессию эту кормить. Дома ты больше не закисаешь, поняла меня, Рысь?

Он сделал небольшую паузу, давая мне обдумать его слова, а потом добавил уже совсем по-свойски, тепло:

— Будешь с пацанами на коробку приходить, делами нашими интересоваться. И радоваться жизни, Ринка. Просто заново учиться радоваться. Каждую субботу чтоб на сборах и на праздниках у нас была. Давай, пацанское слово мне давай, тогда Серега завтра же в деле.

Я смотрела на Вовку и чувствовала, как внутри всё сильнее разгорается то самое тепло, о котором говорила бабка в сквере. Пацаны не просто Сереге помогали — они меня из этой ямы вытаскивали всей коробкой, не давая пропасть.

— Ладно, Вов, — я криво улыбнулась и протянула ему руку над столом. — Даю слово. Дома больше не кисну. Серегу завтра жди.

Вова довольно улыбнулся и крепко, по-мужски пожал мою ладонь.

На следующее утро будильник зазвенел непривычно рано, в начале седьмого. Я распахнула глаза, но вместо привычной утренней паники и желания зарыться с головой в одеяло почувствовала странную, давно забытую собранность. Казанское солнце снова пробивалось сквозь шторы, заливая комнату ярким светом.

Я поднялась, накинула халат и прошла на кухню, где Лера уже вовсю хлопотала у плиты. На столе дымились две кружки свежезаваренного чая, а на сковородке аппетитно шкворчала яичница с тонкими ломтиками той самой финской колбасы. Лерка обернулась на мои шаги и улыбнулась — тепло, открыто, без единой капли вчерашней обиды.

— Доброе утро, Рин, — она разложила завтрак по тарелкам и уселась напротив. — Ты чего так рано вскочила? Вовка ведь вроде к девяти тебя ждал в подвале.

— Дел полно, Лер. Серегу надо встретить, Вове с накладными помочь, — я сделала большой глоток горячего чая, и его вкус впервые за весь этот месяц показался мне по-настоящему насыщенным. — Слово пацанское Адидасу дала, теперь отлынивать не получится. Да и дома сидеть я больше не могу, стены давят.

Мы завтракали спокойно, шутили обо всякой уличной ерунде и впервые за долгое время ни разу не вспомнили ни про Петю, ни про душные столичные разборки. Напряжение, которое копилось в этой однушке неделями, окончательно выветрилось через открытую форточку вместе с сигаретным дымом.

Минут через двадцать Лера начала быстро собираться: на бегу подкрасила губы, натянула куртку и подхватила сумку. У двери она на секунду задержалась, крепко обняла меня за шею и шепнула: «Удачи сегодня на коробке, Ринка. Всё ровно будет, я чувствую».

Когда за ней щелкнул замок, я вернулась в комнату, натянула свои любимые джинсы, привычно проверила тяжесть ТТ за поясом и накинула кожанку. Пора было выходить.

До базы Универсама я дошла как раз к девяти утра. На улице вовсю шумел обычный рабочий день, а на нашей коробке жизнь уже кипела вовсю. Во дворе у качалки толпились скорлуны, усердно разминаясь перед пробежкой, а старшие пацаны о чем-то громко спорили у припаркованного фургона.

В подвале меня сразу встретил Вова, на ходу вручив мне толстую тетрадь в кожаном переплете и целую стопку коммерческих чеков. Оказалось, дел у Универсама за этот месяц привалило выше крыши — пацаны открыли два новых видеосалона и взяли под охрану крупный рынок на окраине района, так что бухгалтерия трещала по швам.

— Вот, Рысь, принимай хозяйство, — Вова понимающе подмигнул мне, накидывая на ходу спортивную куртку. — Маратка в цифрах как баран в апельсинах соображает, Лампа вообще только косяки порет. Вся надежда на твою умную голову. Посчитай тут приход от коммерсов за неделю, а я на рынок погнал.

Я устроилась за столом в его каптерке, щелкнула калькулятором и с головой ушла в работу. Пальцы быстро бегали по кнопкам, цифры ложились в ровные столбики, и это монотонное, серьезное занятие удивительно быстро привело мои мысли в полный, трезвый порядок. Я снова чувствовала себя нужной, чувствовала, что уличная Рысь возвращает свой вес.

Ближе к обеду я решила выйти во двор — размять ноги и проверить, как там Серега. Солнце грело вовсю, и на коробке было шумно. Я подошла к углу качалки и замерла, невольно залюбовавшись открывшейся картиной. Серега был там.

Он стоял посреди суперов, одетый в чистую спортивку, и вовсю командовал погрузкой ящиков с дефицитной техникой в фургон. Лицо у него было сосредоточенным, серьезным, а на забинтованную ладонь он даже не обращал внимания, уверенно подхватывая тяжелые коробки.

В его взгляде больше не осталось ни капли того дикого, стеклянного безумия, от которого меня трясло вчера в тетиной квартире. Трезвый, подтянутый, занятый настоящим мужским делом среди своих людей — Сереге явно становилось лучше с каждой минутой. Улица лечила его раны так же быстро, как и мои.

Заметив меня, он на секунду отвлекся, широко и открыто улыбнулся мне своей прежней пацанской улыбкой и приветливо помахал здоровой рукой. Я махнула ему в ответ, чувствуя, как с души свалился последний огромный камень. Наш план работал на все сто.

Валера Турбо крутился тут же, зорко контролируя погрузку со стороны. Он проводил Серегу одобряющим взглядом, а потом медленно повернулся ко мне. Мы встретились глазами сквозь суету коробки, и в его прищуре я заметила молчаливое, глубокое уважение — он видел, что я выполнила свое обещание и вытащила парня со дна.

Весь этот длинный, наполненный делами день пролетел как один миг. Я до самого вечера сводила счета, помогала Зиме разбираться с накладными на бензин и общалась с пацанами, постепенно возвращая себе прежний статус. Домой к Лере я возвращалась уже в сумерках — уставшая до ломоты в спине, но с абсолютно чистой головой и твердой уверенностью, что теперь мы точно вывезем любую войну.

Я закрыла за собой дверь лериной однушки, устало сбросила кеды и с наслаждением потянулась всем телом. В коридоре было тихо, но эта тишина больше не давила на меня своей мертвой, удушающей хваткой, от которой закладывало уши.

Из кухни сразу же донесся знакомый, уютный аромат свежего чая с чабрецом — Лерка уже вернулась со своей работы и вовсю гремела там тарелками. Я на ходу расстегнула кожанку, выудила из-за пояса тяжелый ТТ и привычно убрала его в потайной ящик комода.

— О, Ринка пришла! Ну как ты? Живая? — Лерка выскочила в коридор, вытирая руки кухонным полотенцем, и внимательно осмотрела меня с ног до головы своим преданным, заботливым взглядом.

— Живее всех живых, Лер, — я искренне, открыто улыбнулась ей, чувствуя, как с плеч окончательно свалился последний невидимый груз этого октября. — Вовка меня сегодня цифрами завалил по самую макушку, еле разгребла. Зато Серегу видела — парень вообще расцвел, вовсю на коробке с суперами ящики тягает, трезвый как стеклышко.

Лерка радостно всплеснула руками, её лицо мгновенно посветлело, а в глазах блеснули быстрые слезы облегчения. Она крепко обняла меня за плечи, обдав домашним теплом, и потащила за собой на кухню ужинать.

Мы сидели у окна, пили горячий чай и весело болтали о девчоночьих делах, пока за стеклом казанская темнота плотно укутывала дворы пятиэтажек. Наша маленькая однушка снова дышала жизнью, и Петин безумный морок вместе со словами бабки из поезда окончательно растворились в этом теплом кухонном свете.

Я сделала глубокий вдох, глядя на улыбающуюся Лерку, и мысленно пообещала себе больше никогда не ломаться перед трудностями. Уличная Рысь вернулась в свою стаю, туман в голове рассеялся, и теперь мы с Универсамом были готовы встретить любую опасность лицом к лицу.