снова хочу увидеть тебя

25 октября.

17:48.

Ян Сиён.

Последнему году старшей школы, предположительно, не было необходимости привносить в мою, заплесневелую и затасканную до дыр жизнь, столь разительные изменения. Но пока по школе неслась, сносящая, все на своем пути, волна, под названием «итоговый экзамен», или «хочу в элитарный университет», моя душонка одиноко слонялась по коридорам, в попытках отыскать занятие поинтересней. А нашла лишь затхлый балкон на пятом этаже с одной глупой надписью «сначала больно — потом приятно», которая так и гнала меня прочь из этого богом забытого уголка, но свет, исходящий от Него, держит на месте по сей день.

— До завтра, прелесть, — мягко ущипнув мою левую щечку, чутко до бесконечности, произнес в своей притягательной манере Чимин и скрылся в дверном проеме, оставляя после себя лишь пустое место, недопитый энергетик и запах, отдаленно напоминавший, свежесть хвойных лесов.

Губы тронула мимолетная улыбка, и вскоре взгляд уже блуждал по баскетбольному полю в поисках, особенно обожаемой мной, темной макушки. Наблюдая, за ежедневно тренирующимся Мин Юнги, я на ощупь начала собирать несколько бредовых, как по мне, учебников, и таких же бессмысленных тетрадей с конспектами в портфель. Создавать видимость учебы перед Чимином, незаметно стало для меня повседневным ритуалом, от которого не скрыться, а мысли все крутились вокруг, будоражащего сознание, баскетболиста. На душе играла одна из беззаботных до красоты арий Моцарта, и лихорадочные мысли, что завтра я снова вернусь сюда, чтобы увидеть Его.

А подсознание лишь тщеславно посмеивалось над моими размышлениями, уже тогда почти неслышно отзываясь: «А ты уверенна, что скучаешь именно по Мин Юнги?»

***

6 апреля.

15:11.

Ян Сиён.

Ромашковый чай успокаивал и дарил внутреннее тепло, медленно разливающееся по телу. Дрожащими руками, заправив выбившуюся прядь за ухо, и как можно более бесшумно шмыгнув носом, уперлась головой в колени. Солнце постепенно опускалось за горизонт, окрашивая небеса в золотисто-богряные цвета. Нечто настолько изысканное было неправильным для хмурого и блеклого Сеула. Но настроения, чтобы проникнуться и в упоении застыть от подобного рода явления не испытывалось.

Ветрено. Кроны деревьев как-то по своему пугающе шепчут о надвигающемся дожде. Придавать этому значение я не собираюсь, поэтому, лишь смахнув отросшую челку, повисшую безобразными сосульками, приподнимаюсь с места и первым делом заглядываю за ограждение балкона. Никого. Точнее не тот, кто мне нужен, а значит никого.

Сыро. Холод исходит, то ли от бетона, к которому я сейчас прижалась, а может от внутреннего угасающего огонька. Точно не пойму. Плакать смысла нет, но эта мысль не спасла меня от всхлипов и слез, что удалось подавить только недавно. Хотя щеки все еще мокрые, ветер осушает остатки соленой воды, превращая кожу в липкую маску, которую так и хочется содрать.

Но проблемы подобного рода, носили безобидный характер, по сравнению с тем подавлением, оказываемым на меня окружением. Будущее выглядело также беспросветно, как Лондон в сезон обильных ливней, обволакиваемых густым туманом. Сейчас я не до конца понимала мои это депрессивные мысли, или то, что смогли внушить учителя. Без разницы, со своей жизнью я разберусь как-нибудь, а одобрения людей уже никто не спрашивает.

— Упс, — шлепок двери о стену словно выбивает из меня всю ненужную дурь, в виде окутывающих параноидальных эмоций, и дает взбодриться. Испуганно опускаю веки, что трепещут в ожидании удара, и непроизвольно сжимаюсь, в попытках спасти себя. — Не знал, что тут занято.

Сначала открыв один, а затем с такой же осторожностью другой глаз, я замечаю перед собой белые кроссы. Плавно поднимая взгляд вдоль линии тела, я улавливаю как меняется лицо незнакомца с неловкого до удивленного.

— Плачешь, — утвердил он, а меня лишь передернуло от жалости парня. Не правда. Точнее — уже нет.

Ощущать его присутствие рядом было неприятно, а желание оправдаться, сказав, что тому привиделось — лишено логики. Лучшим решением я посчитала отвернуться и игнорировать, но он просто не давал мне оставаться равнодушной.

— Сиён, хочешь я обниму тебя? — вопрос застал врасплох, принуждая все же завороженно повернуться в сторону парня. Я его знаю? Может быть. Множество лиц в моей жизни я уже не помню, они все слились в единое однообразное месиво и стали максимально безразличны мне. Видимо, прочитав огромное количество вопросов в глазах, которые я не решалась задать вслух, тот продолжил: — Думаю, это лучшее, что я могу предложить сейчас.

— Уходи.

— Вау, красота! Тебе не стоило прятать это место, прелесть, — моя просьба затерялась где-то между его словами восхищения и звонким задорным голосом. Меня снова не хотят слышать. А еще зачем-то назвали прелестью.

— Отсюда, оказывается, можно прекрасно рассмотреть нашу баскетбольную команду, — подперев рукой голову, ученик моей школы мило хихикнул, оживляя, чахнущий вокруг, мир. Солнце плескалось в его крашеных сероватого оттенка, с отросшими в корнях, волосах, придавая новый, совершенно иной и такой нереальный цвет. — Трехочковый! Мин Юнги действительно талантлив...

Неужели, одно имя не безразличного тебе человека, готово подействовать лучше любого любовного яда. Бабочки, терпеливо ожидавшие своего часа, наполнили живот, а цветы, давно растущие в легких, медленно губили меня от бушевавших чувств. Все как в дешевых романах о любви, и даже лучше.

Подскочив с места и перекинув половину своего худощавого тела через ограждение балкона, я мигом смогла отыскать его макушку, уже успевшую стать влажной от интенсивной тренировки. Мин Юнги нёсся по полю быстрее любого нападающего из американской сборной, пусть в комплекции и росте уступал. Но талант, который очаровывал, не мог оставить в покое даже ненавистников этого спорта.

— Бесподобен, — шепчу я словно мантру, пока длинные темные волосы волнами развиваются на ветру, а сильные руки хватают и придерживают меня за талию позади. В моих глазах точно отражается сияние солнца вперемешку с толикой будоражащих чувств, которых внутри было просто в избытке.

— Я никуда не уйду, Сиён, — глухо отдается у меня в ушах, смешиваясь с шумом весеннего ветра и биением, в тот момент, дышащего свободой, сердца. Каждой клеточкой или частичкой себя, я ощущала непринужденность и особенность момента, сопровождаемого призрачным прикосновением к невесомому чуду.

Кажется, меня впервые смогли услышать.

***

4 июня.

18:51.

Ян Сиён.

Лицо Чимина мерцает в свете неона, палитрой напоминающим зрелый лайм. Ночью зрелище выглядело бы куда более таинственно, сказочно и эффектно, но мы оба пренебрегли этим фактом, оставаясь на балконе до наступления сумерек.

— В ссоре с обычными ночниками на батарейках? — Последний кусочек скотча слепляет неоновый вытянутый светильник со стеной, и мои пальцы бегло проходятся по всем участкам вдоль сияния в устранении неровностей.

— Не заинтересован в них, прелесть, — смешинка с хрипотцой срывается с пухлых губ парня.

Улыбаюсь. Кислотный свет пробивается между тонких пальцев, а ложная безмятежность плещется где-то в уголках неуловимых мыслей, презентуя мнимый восторг. Проблемы никуда не исчезнут, но если не придавать им значения каких-то пару ничтожных минут, хуже стать не должно.

Солнце на некоторое время остановило свой путь исчезновения над горизонтом. Сумерки — своенравное явление. Пошлости в них отродясь мало, что растит свои корни с ночи, но штампованность, присущая дню ни с чем не сравнится.

— Посмеешь сказать, что мало света? — миниатюрная ладонь Чимина, накрывает мою, которая словно все этo время пыталась урвать кусочек сияния, чем-то схожий с зельем злой ведьмы.

— Найду еще парочку причин отлынивать, — отвечаю я, исследуя мельчайшие родинки, так выгодно выделяющихся на пальцах его смугловатой кожи даже под тусклым неоном.

— Отыщу способ их утраты тоже, — с теплотой в голосе отзывается Пак, пока ладони парня греют, замерзшие мои, словно спасая и защищая от прохлады раннего лета не только руки, но и сердце, немного исцарапанное временем.

— Не сомневаюсь в тебе никогда.

Тепло улетучивается в тот момент, когда рука Чимина исчезает, а вместе с этим и ощущение нашей близости. Парень копошится сзади, усиленно что-то выискивая, в своей школьной сумке оттенка слоновой кости. Вскоре, стихшие шорохи, держат под напряжением всего каких-то пару секунд, и нас обоих окутывает музыка. Тягучая, завораживающая и загадочная. Меланхолия растекается медленно по венам, вынуждая в сладком наслаждении прикрыть, налитые усталостью, глаза. Незаметно пластмассовый стаканчик с пряной жидкостью оказывается в моей руке, словно призыв мыслить менее поверхностно, и отпустить свое тело порхать в непринуждённой и грациозной манере.

Чимин снова рядом. Его прикосновения наполнены чем-то незнакомым для меня, но страх почти иссякает, лишь доверие. Он двигается в такт, опустошающей тебя изнутри, музыки. Его тело куда пластичнее, и на моем фоне парень смотрится более артистично и превосходно. Даже пластмассовый стаканчик, что тот обхватил пальцами, не стал помехой придать ему вид божества.

Чимин красивый. Это подтверждают даже последние, угасающие блики солнца, на его румянных от горячего чая щеках. Плясавшие лучики, на одной стороне, а неоновые огни — на другой. Выглядит забавно. И вид у парня такой расслабленный, будто витающий в облаках, где-то далеко отсюда.

— Тебе идут сумерки, — блаженно опустив подрагивающие ресницы, нашептываю я на ухо Паку, при этом не осознанно утопая в ласковых объятиях друга.

Песня повторяется снова и снова, но надоедать не собирается, обостряя мироощущение с помощью пары рюмочек чая. Она английская. Половина фраз, доносящихся из динамика, так и повисают в воздухе, оставляя после себя недосказанность.

— Почему ты выбрала одиночество, прелесть?

Вопрос застает врасплох, ведь ему хочется знать правду. А мне хочется молчать.

Музыка не отпускает, погружая нас в свой личный мир-утопию, выбраться из которого нет никакого желания. В будоражащей счастьем смеси адреналина и страсти, пытаюсь коснуться неба. Эта песня особенная. Поэтому я хочу танцевать.

— У тебя было всё, — в голосе Чимина сквозила печаль, тревога и совсем неблагородная жалость, — но теперь не осталось ничего.

И это осознанный выбор. Еще ни раз не успела пожалеть. Имя данное при рождении испарилось из списка лучших учеников, и я забыла, как каждое действие или слово обсуждала вся школа. Моя жизнь больше не телешоу для развлечения народной массы, а я сама не стереотип хорошего человека. Теперь я — это я. Испарившаяся девочка, ставшая воспоминанием для всех. Призрак.

— Так дышится легче, Чимин.

Удастся ли мне исчезнуть навсегда?

***

23 мая.

16:01.

Ян Сиён.

— Хочу стать ветром.

Сидя на корточках, щекой уперевшись о локоть, я вглядываюсь вдаль. Поза лишена удобства, но разве это имеет хоть какое-то значение, когда недостижимый идеал сейчас так близко.

Мин Юнги смеется. Мне не нужно его видеть, чтобы понять как тот счастлив в данный момент. Улыбка подобная переслащенному чаю, чей сахар покоится остатком на дне кружки, так и не растаяв. Именно это рисует мой разум в ярчайших красках и подробностях, доставляя такое болезненное удовольствие.

— У ветра нет чувств, — кротко проговорил Чимин, полностью копируя мою позу. Кепка скрывает его глаза не только от солнца, но и от меня. Пак размышляет, стоит ли задать, повисший над нами вопрос, но не решается. Страх узнать правду преобладает. Я знаю.

— Тогда он ничем не отличается от людей.

Ветер любит спутывать мои длинные волосы, играя ими и развивая в полете. Он может касаться меня. Имеет полное право, ведь — это ветер. Ему можно.

А я хочу вдыхать аромат волос Юнги, дотрагиваясь до фарфоровой кожи. Хочу слышать шум моря, крики чаек, когда буду рядом с любимым. Хочу стать частью него. Если бы была возможность, я не пожалела отдать все самое важное и ценное для меня, лишь хоть раз дотронуться до влажных от пота щек парня, оставив такой желанный мимолетный поцелуй. Который он точно почувствует, но лишь мысленно ударит себя, внушив, что почудилось. А это буду я. Ветер.

Потому, что ветру можно.

***

13 апреля.

14:58.

Ян Сиён.

Темно-синий лак поблескивает в свете дневных лучей, хотя воздух нагретым назвать сложно. Небеса чисты, но их невинность такая лживая. Великолепная обманка для наших глаз, чтобы скрыть настоящие мотивы. Скоро обязательно будет дождь.

Чимин томно вздыхает. Он сидит совсем рядом, впрочем, как и всегда в попытках задать вопросы. Но половина из них нелепы, а другая выходит за грань дозволенного обычных школьных товарищей, чтобы хотеть ответить. Так все и обрывается. Между нами зарождается стена. Хотя, я думаю, ее существование никогда не ставилось под сомнение.

— Ты каждый день сюда приходишь, чтобы просто посмотреть на него.

Пак пытается понять меня, и его вины в этом нет. Но раздражение разливается по венам от факта, что он смог выдать нечто подобное вслух. Мин Юнги — не просто объект вожделения и потаенных ежедневных страданий. А я — не бездушная пустышка, выискивающая любовь в порыве одиночества и понимании своего истинного мировоззрения. Слишком банально и опрометчиво, чтобы быть правдой.

— А ты? Чтобы сбежать от общества назойливых людей?

Мы несовместимы с Чимином. Я неоднократно подмечала это, когда парень улыбался всем вокруг, отдавая предпочтение каждому в нашем беспокойном мире. Он не должен был утруждать себя следовать за униженной учителем, бывшей всеобще обожаемой одноклассницей, теперь ставшей чем-то наподобие потерянной тени. Стоила ли жалость того, что ты застрял в мире, на несколько уровней ниже, чем твой, который веял чем-то непоправимым и жутким? Ведь когда две совершенно непохожие вселенные объединяются — это не несет в себе положительной реакции. Самый настоящий диссонанс. Так и с нами: столкновение произошло, но миры на то и разные, чтобы существовать отдельно, никогда не встречаясь. В один момент все оборвется — именно тогда до Пака дойдет, насколько тщетно потрачено такое драгоценное время.

— Пытаешься задеть меня или вправду хочешь знать? — Неприятно чувствовать, что голос парня вот-вот надломится, и эти ощущения покрывают стену между нами мелкими трещинами. Неосознанно молюсь, чтобы Чимин не уловил моей оторопелости, а сама лишь осыпаю себя страхами. Все меняется. И он изменится тоже. Я буду к этому готова.

Молчать легко. Потому что я ему ничего не должна, а парень боится меня спугнуть своими вопросами, или просто перестал надеяться на чудо. Это нормально. В нашем случае надежды умирают первыми. Но я хочу иного для нас.

— Мы же увидимся завтра, Чимин?

— Конечно, прелесть.

Балкон медленно, изо дня в день, становился нашим пристанищем. Убежищем. Сюда можно было сбежать от реальности, очутиться в любой момент, стоит только возжелать, а затем взглянуть в глаза неразделенной любви, улыбнувшись пару раз, и в итоге осознать, что мир построенный нами — сплошная иллюзия. Выбраться из которого — правильное, но невозможное решение. Рухнувшие барьеры напряжённости и паранойи, одиночества и безумия, снова растворились в застоявшемся сладком тумане единения душ. Мы зацветали, а затем опадали каждый раз, как белые цветы вишни этим весенним днем, с единственным отличием бесконечности кадра.

Настало то время, когда мы наконец-то почувствовали поцелуй Рая на своих устах, воссоздав собственную реальность на этом балконе. Но как быть, если все вернется на круги своя в любой момент, заставляя тебя мучительно исчезнуть?

***

4 ноября.

16:16.

Ян Сиён.

— Пожалуйста, подай ластик, прелесть.

Шлепки мяча о твердую поверхность и бледные руки вдали, что так отчетливо выделяются из-за кроваво-красной баскетбольной формы. Юнги снова превосходил все ожидания тренера и игроков по команде, забрасывая мяч в кольцо раз за разом. Его худощавое, но такое извилистое тело вместе с потрясающе быстрыми ногами очаровывали, заставляя мое сердце совершать кульбиты в порывах трепетного восторга. Все, что он совершал на площадке, давно ставшей для Мина вторым домом, сквозило потрясающей уверенностью и красотой. Я лишь могла тяжело вздыхать, то от волнения, то от осознания, как же далек мой идеал, ставший чем-то наподобие недостижимого счастья.

— Прелесть, — все вторил Чимин, а мне приходилось отмахиваться от него, как от надоедливой мухи, недовольно пофыркивая. — Эх, прелесть, прелесть... Ладно, так уж и быть, возьму сам.

Словно сделав одолжение, тот самовольно полез в портфель, скинутый прямо под мои ноги, попутно ворча в своей угрюмой, но такой милашной манере, образцово описывающей его характер.

Пока Юнги пересекал площадку, чтобы утолить заносчивую жажду, я лишь одним глазком наблюдала за действия столь обожаемого мной баскетболиста, ведь все внимание было обращено на действия Чимина, точнее на то, как постоянно совершенно случайно он касался моих оголенных ног, вызывая противоречивые ощущения и недопонимание.

На подсознательном уровне я осознавала, что сей факт от друга нужно скрыть, только вот зачем? Страх, что хотя бы одну из мыслей может считать Чимин усугублял ситуацию. Нет. Это все должно отступить на второй план, ведь Пак рядом, а значит любое волнение неоправданно. Наши крепкие узы были основаны на понимании и поддержке.

Только почему-то беспокойство медленно подкрадывалась на цыпочках, заставая врасплох своим неожиданным появлением. Тревожность, о которой я стала забывать с появлением человека, показавшего мне другую реальность, кажется, решила напомнить о себе. Но, как потом оказалось, — это лишь отголосок надвигающейся бури.

— Сиён.

Я вздрагиваю от испуга. Сжав перила, чувствую, как начинаю покрываться нервной испариной, даже сама не до конца осознавая почему. Может потому, что голос Чимина лишен каких-либо теплых чувств, а может страшное предчувствие приближения чего-то душераздирающего. Нервно слежу за фигурой Юнги, что удаляется с поля. Он оставляет меня наедине со своими эмоциями снова и снова. Разве подобные ощущения падения и иссыхающей веры должна дарить любовь?

— Сиён, посмотри на меня.

Небо покрыто густыми неприветливыми облаками, постепенно, обволакивая в свои тиски, солнце, и не давая лучикам пробиться сквозь мрачную дымку. Я начинаю задыхаться, словно что-то не дает воздуху протиснуться в мои легкие, насильно выбивая кислород. Прикосновения Чимина обрываются, оставляя в груди зиять огромную дыру. Схожу с ума, стоя на краю обрыва.

— Ты солгала. Ты солгала мне, Сиён.

На смятом изрисованном листке бумаги, оказавшимся прямо перед моим носом, я узнаю баскетбольный мяч, чернильные кляксы, пара маленьких звездочек, сияющих в нарисованном несимметрично глазе, а затем и кепку.

Тот день в моей памяти отложился слишком отчетливо. Перемена, длившаяся целых двадцать минут, никогда особо меня не впечатляла, и даже вот-вот, назначенный, пробный тест, не вызывал особых эмоций. Бесконечно пресно и тоскливо. Но когда ты отыщешь то, чем хочешь дышать изо дня в день, жить становится проще. Поэтому, променяв общество, уединению, я шаг за шагом откладывала маленькие частички души на балконе. Который всегда ждал меня, укрывая от сомнительных взглядов и, давая, новую, открытую только недавно, реальность.

За закрытыми дверьми меня уже ждал Чимин, нацепив на себя какую-то ребяческую кепку и выжигающе оранжевую футболку. Выглядел так нелепо и забавно, зато в этом и было сие великолепие. Глаза так красиво сияли в свете лаймового неона, а кепка того же оттенка уже покоилась на моей голове. Очередная история приключений Пака про испачканную рубашку,и множество слов, описывающих его состояние души. Честный, открытый и потрясающий мальчишка.

— Т-ты провалила тест, понимаешь? — руки Чимина дрожат и выдергивают из беззаботного временного отрезка. Он слишком огромное значение придает этой бессмысленной бумаге, тратя такие драгоценные нервы. — Сиён, услышь меня, это не шутки, ты должна попытаться сдать этот тест. От этого зависит наше счастье и будущее.

Разве учитель не дал мне лист бумаги, чтобы я высказала все, что знаю? А в действительности я замечала в тот момент только пару вещей: свои волосы, пахнущие Чимином, от ношения его кепки, глаза со звездами в свете неона, и мяч Юнги, про который никогда нельзя забывать. И для меня это стало избранным потрясением, перечеркнувшим не только сдачу теста, но и все мое «завтра».

— Прекрати делать вид, что твое будущее волнует только меня! — пока он кричит, и голос Пака сливается воедино с раскатом грома, я сильнее зажмуриваю глаза, лишь бы не заглядывать в развивающий на ветру лист, который словно хочет сорвать этот кусок бумаги с рук парня и унести в параллельную вселенную, где, по мнению большинства, это не имело бы значения. Все проблемы не имели значения. — Реальность, которую мы привыкли делить с тобой, испарится, стоит только нам столкнуться с миром, выйдя в новый свет!

Очередной раскат грома, словно сильная пощечина отпечатывается на моей израненной душе. Стою, бессознательно погружая разум в черную, смолянистую жидкость, тащившую меня вон из иллюзий и раскрывающую каждую частичку правды. Есть в словах Чимина смысл?

Дождь омывает улицы грязной мутной водой, холодными каплями попадая и по мне. Миллионы осколков из которых когда-то состояла ледяная, выстроенная мной, из множества слез, стена, собралась воедино.

Потерянный человек теряет надежду в первую очередь, потому что никаких чувств больше и нет.

Дверь захлопывается с неимоверным треском, до отчетливого звука осыпавшейся штукатурки, прорывающегося даже сквозь шум штормового дождя. Собрав крупицы последних сил, открываю глаза. Стоявшая картина, разбушевавшейся природы, срывающей остатки иссохших листьев с деревьев, удручала еще больше. Губы подрагивали, но слезы не шли, ведь душа давно истерзала себя в муках, выплакав абсолютно все.

Взмокший насквозь лист бумаги, исказил остатки моих глуповатых рисунков, образуя из капелек-клякс, черные слезы для глаза, наполненного, теперь уже, не звездами, а беспросветной тьмой.

***

16 ноября.

7:04.

Пак Чимин.

Лестничные пролеты один за другим проносятся мимо меня, а я бегу в ритм своему сумасбродному сердцебиению. На грани — так можно описать то состояние, в котором я уже пребываю последние десять дней. Бьюсь об стены, просчитывая вероятность того, что возможно это дверь, а затем, проглатывая надежду, занимаюсь самобичеванием. Замкнутый круговорот беспомощности и паники с огромной порцией сожаления. Срываясь на бешенной скорости, мы не замечаем того, что несем в себе долгое время, по итогу выплескивая страхи и гниль. Время не вернуть, да и поступки, настолько обжигающие, долго забываются, если вообще никогда. И каждый раз беспросветная вера в лучшее, чтобы исправить непоправимое, иссякает, оставляя после себя лишь гулкую пустоту.

Иногда человек думает, что хочешь исчезнуть, но на самом деле, он лишь желает быть найденным. И мои убеждения не должны растаять этим до костей промерзлым утром. Пусть каждый раз, когда оказывался перед леденящей, все живое в тебе, стеной, я усиленно истязал свои руки в кровь о куски, царапающего кожу, льда, борясь за то, что мое по праву — за веру в свои мысли. Ошибки совершаются людьми постоянно — это наша участь, знак того, что мы живы. И если их возможно исправить, то подобное сравнимо с даром свыше.

Дверь распахивается, как всегда, со скрежетом и шумом, из-за медленно гниющих петель. Улавливаю тень от стоящего напротив фигуры, купающейся в лучах рассвета.

— Посмотри, как тлеет рассвет. Сколько их ещё впереди?

Голос раздается в монотонной тишине, на что все мое тело покрывается мурашками. Осмысление того, как сильно я бредил мечтами, чтобы хотя бы раз застать ее в подобном амплуа снова — такую всю таинственную, в свете тусклого неона, лучиках, играющих на ее нежной коже и проскакивающих сквозь густые волосы, достигая меня.

Помнится, одним чудесным летним днем, я тихонечко, еле заметно, наблюдал за ней, а затем, сорвав момент, решил запечатлеть девушку парой снимков. Тогда небеса словно упали к нашим ногам и их без сомнений можно касаться руками, утопая в блаженстве. С того мгновения я для себя решил: «Прельщающая, во всех значениях, Сиён, не должна исчезнуть, став лишь отголоском прошлого».

Неожиданно, девушка оживленно оборачивается, взмахивая своими длинными волосами и широко улыбаясь, полностью подражая тем фотографиям, до сих пор хранящимся в моем телефоне и ежедневно просматривающимся перед сном. Затмевает своим существованием солнце и искрится той безграничной радостью, которую удается заполучить избранным. Не воспоминание, не мираж, не иллюзия. Сиён стоит напротив, облокотившись спиной о перила и, придерживая равновесие, хватает решетки руками.

— Прости меня, Сиён, — вымаливаю я, — прости меня, прелесть, прости.

Шепчу снова и снова, снова и снова, чтобы глубокий смысл этих слов дошел до покалеченной, необдуманными фразами, девушки. Страх ее потерять всегда выше сознательности действий. Контроля эмоций почти не остается, и лишь один взгляд в ее сторону, как чувства накрывают тебя освирепевшей волной любви. Так всегда было, стоит лишь Сиён появиться в поле зрения. Когда-то, окруженная возгласами всеобщего восхищения, та дарила усладу, а после спавшего натиска — спокойствие вперемешку с чем-то сказочно близким и родным.

— Страхи правят нами, — она все также искренне улыбается мне, что я не могу нащупать почву надвигающего подвоха, а лишь просто наблюдаю за ней.

— Мы их преодолеем. Вместе.

Я протягиваю в ее сторону руки, как в тот момент, когда Сиён нуждалась в поддержке, лишь бы та снова ухватилась за шанс стать счастливыми вместе. Я воплощу все свои планы в реальность и сделаю эту улыбку вечной. Ян такая робкая и нежная, но в этот раз ее ответной хватке есть место быть, а уверенность переливается через края, наполненной до отказа, чаши. Девушка, не раздумывая кидается в объятия, зарывается носом в плечо, идеально отглаженной рубашки, специально приготовленной для такого важного дня в моей жизни. Вдыхаю аромат волос с запахом сирени, ставя первую галочку в планах на совместное будущее.

— Став ветром, я буду касаться не Юнги, а тебя, — поднимает свои бездонные глаза на меня с, застывшими в них, слезами. Слова, похожие на прощание, в нашем случае знаменуют совсем иное.

Рассвет почти завершил весь свой цикл, и солнце вскоре будет стоять прямо над нами. Чистое небо, налитое золотом, вот-вот превратится в голубое и такое бескрайнее — наше новое, общее начало. В тот момент мне казалось, что мысли едины, а чувства вечны. Жизнь разделилась на до и после, существование наполнилось настоящим смыслом. Теперь все будет иначе.

— Тебе пора идти. На тест, — она проговорила это так тихо, словно не хотела, чтобы я расслышал или вовсе не желала произносить нечто подобное вслух. Голос странно подрагивал.

Улыбаюсь. Бояться — это нормально. Но я справлюсь. И прелесть тоже.

— А ты? — касаюсь щеки Сиён, убирая ненужную слезинку с порозовевшей кожи, портящей столь идеальное создание.

— Не жди меня, — качает головой, а я лишь удивленно скидываю бровь. Ян плоха в шутках, — хочу повторить материал.

Беспокойство не испаряется, но я верю ей и, напоследок улыбнувшись, решаюсь на столь рискованный шаг — после теста признаться, в томящих разум, и все мое естество, чувствах. На этом же самом месте нашего первого разговора, повлекшего за собою неисчерпаемую магию совместного полета ввысь, далеко за горизонт. Скрывать их, строя из себя мальчишку-друга, слишком непосильно, а вот честность всегда превозносится в почет. Сиён не достойна лжи или недосказанности. Прошло больше полугода, и кто мог предугадать, что шаловливый, самобытный я, и столь загадочная и необычная девушка, смогут стать друг для друга успокоением и редкими проблесками другой, более изысканной реальности.

Шаг за шагом я отдалялся от Сиён, пытаясь уничтожить тяжелую ношу, повисшую оковами, на сердце. Было в этом моменте что-то трагичное и пугающе угасающее, но это те самые страхи, с которыми мы ежедневно ведем борьбу. Нужно просто внушить себе прекратить загоняться в хаотично строящиеся рамки необратимости истории. Сейчас важно лишь то, как она улыбается и махает мне на прощание.

В Сиён, и правда, слишком просто влюбиться.

***

5 апреля следующего года.

14:11.

Пак Чимин.

Камешки, умудрившиеся как-то выбиться, из уложенной только недавно, бетонной тропинки, попадались то и дело под подошву моей обуви. Стараюсь их обходить стороной, но дело гиблое, потому что забываюсь и перестаю следить за извилистой дорожкой. Так странно, что почти за шесть месяцев я все еще плохо изучил эту местность, хотя все можно скинуть на недавно проявившуюся невнимательность и нерасторопность.

Одурманивающий запах сирени, стоял в воздухе, а может я уже насквозь был пропитан им. Неся в руках, предположительно полчаса, эти цветы, я нервно теребил ворот рубашки. Что если ошибся, и предпочтения Сиён изменились? Хотя с уверенностью могу сказать, что в тот переломный день на балконе от ее волос исходил изысканный, перебивающий все на свете, подобный аромат, оставляя сильнейшие ассоциации.

— Прелесть, — завидев на горизонте знакомый силуэт, шепчу я и ускоряю шаг.

Но как только вспомнив о надетом головном уборе, срываю с себя предмет, предвещая какой же сюрприз воссоздам для своей возлюбленной. Интересно, появилась бы улыбка на ее лице или она снова погрузилась в свое подсознание, покручивая момент, ставшей, тогда роковой для нас, ссоры. Вот уже мой путь почти подошел к концу, и я приглаживаю волосы, которыми так любит в последнее время поигрывать весенний ветерок.

Откашлявшись, я останавливаюсь перед пунктом назначения, проводя параллель с морем после шторма. На поверхности безмятежных волн плещутся изорванные в клочья предметы вперемешку с различным, ставшим уже бессмысленным, мусором. Но разруха, потопившая множество кораблей, не идет ни в какое сравнение с теми, кто покоится на дне, сгнивая в тихой водной глади. Бездыханные трупы, окутаны цепкими водорослями, да и легкие полны солоноватой воды. Теперь уже безжизненные тела людей, лишившихся смысла жизни, пожирает море, забирая в свой личный загробный мир, скрытый темной мантией прекрасной тишины, после бури.

А им ведь это только в радость, так? Каждый раз без шанса на сожаление оставлять частичку себя, тому, в ком видишь бескрайний смысл существовать — вот, что верно. Вкладывать душу, мечтать о нереальном, придаваться восхищению лишь глядя на то, к чему так стремился. Цена чего-то подобного, настолько важного и безграничного, по определению мироздания слишком высока. И когда спустя какое-то время ты спросишь себя: «стоило ли это того?», и ответом послужит «да», ты должен поблагодарить нечто столько прекрасное, подарившее тебе, высшую степень удовольствия и, ставшую, по итогу, твоим проклятием.

— Спасибо, прелесть.

Сиён улыбается мне каждый раз стоит лишь взглянуть на нее. Улыбается всегда так искренне, безрассудно, солнечно, искрясь превосходством над всеми нами. Отвечая возлюбленной тем же, кладу сиреневые цветы, распространяющие столь дивный запах по всей округе, себе под ноги, прямо на могильную плиту. И, кажется, плачу. Прикосновение к холодной щеке девушки, словно удар под дых, беспощадно возвращает меня к самому началу пути без нее. Та самая фотография, которую я словно отрывал от изорванного в клочья, сердца, лишь бы люди, проходившие мимо, каждый день ощущало то самое, исходившее от нее, сияние. То неиссякаемое сияние, что делало меня счастливым бесчисленные моменты, проведенные с девушкой. В свете лучей исчезающего заката с, разлетающимися от ветра в разные стороны, волосами, Ян казалась маленькой девочкой, не повидавшей еще ни одной пакости или преграды, специально подстроенной жизнью. Окрыленная, безмятежная Сиён, наслаждающаяся мгновением, была редким, но таким важным явлением.

А теперь прелесть оставила после себя зиять вечную дыру.

— Сиён, смотри, — хриплым голосом, почти задыхаясь, произношу я еле понятно и достаю из заднего кармана штанов кепку, пропитанную отголосками будоражащих душу воспоминаний. — Пусть это останется у тебя.

Мне так хотелось верить в возможный вариант того, что она помнит тот день. Когда решалось многое, но при этом не решалось совершенно ничего. Когда мы видели в будущем не обреченную реальность, а лживую сказку, созданную от игры в прятки со временем. Оттягивания момента взросления, казавшего чем-то невообразимым.

Во всем была моя вина. В тот момент, когда я решил распрощаться с безопасным миром, который мы организовали на пятом этаже, Сиён не готова была его покинуть вместе. Давление на встревоженную и, покалеченную временем, душу, никогда ничего не изменит, глупо было считать иначе. Полагаясь на свою самоуверенность, смешанную с отчаяньем, я собственными руками уничтожал то, что с таким усилием выстраивал, ошибочно полагая — связь нерушима. На самом же деле вся конструкция держалась на хлипких, не вызывающих доверия вещах: затхлый балкон, неоновый свет и Мин Юнги.

Как я мог так ошибаться?

— Прелесть, — обвожу ободок краев фотографии и до крови закусываю губу. Голос надламывается и срывается лишь от одного осознания того, что погубил девушку я.

Каждый день, наполненный сожалением, беспросветной ненавистью, чувством раскаянья, проходит от встречи до встречи с ней. Считать часы до своей смерти бывает так тяжело, но эмоциям овладевать тобой непозволительно. Впервые за весь длительный промежуток времени блуждания без нее, я срываюсь и ощущаю как что-то внутри трескается, разлетаясь на мелкие кусочки. Горло горит от нерассказанных чувств, а разум сгорает в агонии понимания, как быстротечны были наши мгновения и время проведённое рядом. Падаю коленями на мрамор, разбивая их и содрогаясь от непрекращающихся всхлипов. Вихрь мелочей, связанных с Сиён, совместных моментов, множество фраз, брошенных просто так, искаженная реальность, заразительный смех, тайные разговоры, стаканчики с ромашковым чаем, «тебе идут сумерки», песни Ланы Дель Рей, неоновый закат и желание стать ветром...

Как мы могли прийти к тому, что я больше не могу взглянуть на небо, не увидев очертания Сиён там?

— Снова хочу увидеть тебя.

Я словно спрашивал разрешения, могу ли появиться рядом с Сиён заново, после всех страдальческих мучений, выпавших на ее долю, но ласковый ветерок, появившийся совершенно из ниоткуда, коснулся моих искусанных в кровь и, вымокший от слез, губ, заставляя сердце пропустить пару ударов.

Я просто хотел определенного, но такого недостижимого счастья для нас обоих, и, как показало время, — счастье было только моим, не принадлежащим тебе, прелесть.

Помнишь? Тогда рассвет почти завершил весь цикл. По моему мнению, именно так выглядело знамение нашего нового, более светлого начала, а ты знала всегда, что таким был запланирован только наш приближающийся конец.

— Увидимся завтра.

Я люблю тебя, прелесть.