13 часть(финал)

Первые дни после того, как мир стал ближе, чем улицы и драки, тянулись мягко, почти как сон, который не хочется будить.

Хёнджин просыпался первым и какое-то время просто лежал, слушая дыхание Феликса рядом. Тело парня ещё не успело забыть ночь, и Феликс, красный и смущённый, прятал лицо в подушке, будто там можно было спрятать и себя, и то счастье, которое вылезало из него через мелкие движения. Он думал, что если не смотреть, если говорить тише, всё не повторится — но повторялось. Каждая минута, каждый взгляд.

Минхо с Джисоном ходили по квартире, будто в голове у них до сих пор стоял грохот. Они и правда узнали «что» и «как», когда утром Феликс споткнулся о край ковра и не смог скрыть то, как дрожат его пальцы, и как он вцепился в рукав Хёнджина, чтобы не упасть. В тот момент Джисон замер с кружкой в руках, будто увидел чудо и ужас одновременно.

— Эй… — Минхо выдавил голос, но он получился тонким.

Феликс только покраснел сильнее, попытался улыбнуться — и улыбка вышла кривой.

— Всё… нормально, — сказал он, и слово «нормально» прозвучало как попытка убедить не их, а себя.

Тогда Хёнджин, не отпуская его ладонь, коротко кивнул, как будто защищал целый мир.

— Нормально. Он мой, и он в безопасности.

Слова были простыми, но в них было столько уверенности, что Минхо и Джисон в конце концов перестали спорить и просто… отступили. Они не знали, как вести себя после первого раза. Знали только одно: если двое уже нашли свой дом в объятиях, остальные должны стать стенами, а не дверью, которую хлопают.

Пару дней они правда жили, как в их собственном маленьком «семействе». Чай на кухне пах травами и чем-то сладким, что Хёнджин зачем-то всегда добавлял, даже когда все говорили, что лишнее. Они смеялись на бытовых глупостях. Минхо включал музыку — медленно, чтобы не разбудить Феликса, если тот спал. Джисон разливал чай по кружкам так ровно, будто это было тренировкой на выносливость. Хёнджин мог сто раз говорить, что это просто привычка, но иногда Феликс видел, как он тише, чем обычно, смотрит на него. Как будто Хёнджин боялся разрушить то, что наконец сложилось.

А Феликс боялся другого.

Он боялся, что счастье — временное. Что если он расслабится полностью, кто-то обязательно потянет обратно за нитку.

Сона появилась так, как появляется игла: тихо, но боль — мгновенно.

Сначала она написала в общей беседе, где у них давно уже было «семейно», и слова были будто бы про дела.

— Вы всё так же прикидываетесь нормальными? — спросила она.

Феликс, прочитав, ничего не ответил. Только вытер ладони о штанину и сказал Хёнджину:

— Наверное, ошиблась чатом.

Хёнджин нахмурился, но промолчал. Он вообще в эти дни научился не рвать мир на части сразу, как раньше. Он учился держать.

Сона пришла позже — лично.

Ночью, когда они сидели на кухне, пили чай и разговаривали о ерунде, будто им правда не надо было бороться с последствиями чужих слов, она постучала в дверь. Минхо поднялся, но Хёнджин перехватил его взглядом: «пусть.»

Сона стояла в коридоре, как будто её туда приглашали. На лице улыбка, в глазах — голод. Слишком внимательный взгляд прошёлся по Феликсу.

— Ой, — произнесла она протяжно. — Снова вы вдвоём.

Феликс не вздрогнул, но ему показалось, что внутри у него стало холоднее.

— Мы не вдвоём, — мягко сказал он, и голос его был ровным. — Здесь Джисон и Минхо.

Сона усмехнулась.

— Да, конечно. Семья. Только знаешь, что бывает у семей, когда в них ломают кости изнутри?

Джисон подался вперёд.

— Сона, иди отсюда.

— Сначала вы мне разрешите, — она склонила голову. — А потом я посмотрю, кто тут кого.

Минхо уже потянулся к двери, чтобы закрыть её перед ней, но Хёнджин поднял руку. Медленно, спокойно, так, как будто успокаивал не Минхо — а Феликса.

— Не надо, — сказал он Феликсу, не поворачиваясь к ней. — Пусть скажет. Мы послушаем и забудем.

Сона сделала шаг ближе.

— Забудем? — она хмыкнула. — Ты, Феликс, думаешь, что если будешь улыбаться, то всё плохое исчезнет? Нет. Плохое просто накапливается. И ты — самое удобное место, куда его складывают.

Феликс сжал кружку так сильно, что пальцы побелели.

— Ты ничего не знаешь, — выдохнул он.

— Знаю, — произнесла Сона и улыбнулась уже жёстко. — Я знаю, что ты всё ещё носишь в себе то, что я тебе давала. Но теперь оно перепутано с чьими-то прикосновениями. И это противно.

Слова ударили не по телу — по месту, где Феликс держал себя.

Он не ответил сразу. У него будто отобрали право говорить.

Хёнджин заметил это. Он встал и оказался между Сона и Феликсом. Тело его напряглось, но тон остался спокойным.

— Больше так не говори.

Сона перевела взгляд на него.

— Ой, не говори, как будто ты тут король. Ты тот, кто просто удачно удержал мальчика, чтобы доказать себе, что способен на нежность.

Феликс почувствовал, как внутри поднимается злость — знакомая, опасная. Но он сжал зубы и заставил себя дышать. Не ради Соны — ради мира, который они только начали строить.

— Я не мальчик, — сказал он тихо.

— А кто? — Сона наклонилась, и улыбка стала почти ласковой. — Ты для них ангел, да? Удобная сказка. Только ангелы ведь падают.

Хёнджин не выдержал и сделал шаг.

— Сона.

— А ты, — она не повернула голову, будто его слова были ветром, — не думай, что всё кончается, когда ты сказал «мой». Всё кончается, когда тебе становится больно настолько, что ты перестаёшь быть человеком.

Минхо схватил Джисона за плечо, удерживая того. Джисон смотрел на Сону так, будто хотел её ударить сейчас. Но Минхо держал — потому что прекрасно понимал: если они начнут драку, Сона будет только рада.

Феликс вдруг почувствовал себя слишком маленьким внутри своей комнаты.

— Уходи, — сказал он.

Сона посмотрела на него и улыбнулась, будто услышала то, что хотела.

— Ладно. Я уйду. Но я вернусь. И я скажу им… кое-что ещё.

Она вышла так же легко, как зашла.

Дверь закрылась, и на кухне стало тише. Только чай уже остыл.

— Что она хотела? — спросил Минхо.

Хёнджин молчал. Потом медленно опустился на стул.

— Она хотела сломать то, что мы построили, — сказал он.

Джисон выдохнул и потер переносицу.

— Тогда не будем давать ей повода.

Феликс кивнул, но внутри у него всё ещё звучали слова про падение. Сона говорила не просто об унижении — она будто касалась старого страха Феликса: что любовь, как бы ни держали её руки, может стать причиной разрушения.

Он попытался забыть. Но Сона не давала забыть.

В следующие дни её сообщения стали чаще. Она писала так, будто знала каждую слабость и каждую минуту, когда Феликс оставался один. Говорила, что он не заслуживает ласки. Что его «ангельность» — только маска, за которой прячется грязь. Подкалывала его внешность, привычки, то, как он молчит в моменты, когда хочется кричать.

Поначалу Хёнджин пытался защитить.

— Не читай, — говорил он.

— Я не читаю, — отвечал Феликс, но потом ночью всё равно открывал переписки, потому что в голове жило другое: если не знать, что она скажет в следующий раз, страх будет сильнее.

Минхо и Джисон ничего не говорили — они чувствовали, что Феликс держится.

Но Сона нашла способ пробраться через самую тонкую часть дома.

Она привела разговор в реальность.

Когда Феликс вернулся домой после очередного дня, где всё было почти спокойно, квартира показалась ему пустой даже без звуков улицы. Сердце билось быстро, будто он боялся не тишины — а ожидания. Отец ушёл из дом, сказал мол «я люблю другую» а мать осталась с детьми.

Он нашёл младенца по плачу первым. Тот пищал, капризно, слишком громко для комнаты, где должна была быть хотя бы теплая лампа.

Феликс сделал шаг — и увидел мать.

Петля на люстре была страшнее любого крика. Тело висело неподвижно, будто кто-то выключил свет. Воздух в комнате стал плотным, металлическим.

Феликс замер.

Его мозг отказывался соединять увиденное с реальностью.

Потом плач младенца ударил по нему снова — и уже не было времени думать. Феликс бросился к детским кроваткам, к плачущим брату и сестре, которые тряслись от перепуганной усталости.

— Тише, тише… — он говорил, но голос не слушался.

Дети цеплялись взглядом за него, как за единственную вещь, которая осталась живая. Феликс гладил их по головам, но сам не мог вытереть собственные слёзы — они текли сами.

Он смотрел на комнату снова и снова, как будто мог изменить картинку. Как будто мог повернуть время обратно.

Но время не возвращается.

Где-то на фоне уже звучали голоса приезжающих людей. Кто-то говорил про полицию, про скорую, про обязанности. Феликс не слышал деталей. Он просто держал младших за руки и пытался объяснить миру, что сейчас нельзя уходить.

Когда приехали те, кто забирает детей, Феликс впервые громко разрыдался — так, что даже его горло болело от воздуха.

— Не надо… — он просил, но просил не вслух. Он просил глазами. Лицом. всем телом.

Ему отвечали словами, которые звучали как чужая судьба.

Пока детей увозили, младенец продолжал плакать. Феликс, не выдержав, прижал к себе ещё тёплую куртку, оставленную на стуле, и качался, словно мог убаюкать не детей — а себя.

Справки, документы, очереди. Потом — тишина.

И вот тогда он понял, что последняя капля — это не только смерть матери. Это то, что у него больше не было никого, кому он мог бы сказать «я рядом».

Братишка и сестрёнка исчезли из его рук навсегда.

На улице он стоял, пока слёзы высыхали, оставляя на лице только солёную сухость.

Он пытался позвонить Хёнджину.

Телефон дрожал в ладони.

— Можно… — он не успел договорить, сорвался.

В трубке было шумно, кто-то что-то говорил. Хёнджин, кажется, спрашивал, где Феликс. Но Феликс не мог сказать ни слова. Он не мог объяснить, почему дом перестал существовать.

Потом он всё равно написал только одно.

«Мне плохо. Я приду к вам.»

Он не рассказал всё.

Не рассказал, как висела мать. Не рассказал, как плакали дети. Не рассказал, что его оставили без них.

Потому что молчание казалось ему единственным способом не развалиться окончательно. Потому что он боялся: если он вытащит всю боль наружу, она затопит их тоже.

Он добрался до квартиры, где они ночевали вместе.

Там было знакомо. Свет на кухне, мягкий запах чая. Стул, на котором Джисон всегда забывал кружку. Плед на диване, где Минхо любил валяться после магазина. Феликс хотел, чтобы эти детали стали защитой.

Он вошёл тихо, как вор.

Но тишина не помогла.

Когда он увидел на столе два-три непривычных для них пакета, когда понял, что парни уже скоро вернутся, стало ещё страшнее. Потому что возвращение — это не только радость. Возвращение — это момент, когда приходится снова быть тем, кто живой.

Он накинул куртку, сел на кухне и начал делать вид, что всё нормально.

— Привет, — сказал он, когда они оказались на пороге, и в глазах его не было слёз. Только краснота от недавних.

Минхо вошёл первым, поднял пакет.

— Мы купили… — он остановился, увидев Феликса. — Ликс.

Минхо замолчал.

Джисон тоже застыл, как будто его ударили в грудь.

— Ты… — начал Джисон.

Феликс улыбнулся.

— Я просто… устал.

— В чём дело? — Хёнджин поднял голову.

Он всегда замечал, когда у Феликса внутри что-то ломается.

Феликс покачал головой.

— Ничего. Потом расскажу. Сейчас… просто налейте чай.

Хёнджин ничего не сказал. Он только подошёл ближе и коснулся пальцами щеки Феликса — как проверка, действительно ли тот здесь.

Феликс не отстранился.

Чай всё-таки закипел, и они сидели за столом. Говорили тихо, будто боялись потревожить что-то невидимое. Минхо спрашивал, что купить в следующий раз. Джисон обсуждал какую-то ерунду про музыку. Хёнджин иногда смотрел на Феликса так, будто собирал его по кусочкам.

Феликс отвечал.

Но каждый ответ был будто из воды.

Он чувствовал, как под кожей нарастает пустота. Как будто он спрятал боль в карман и теперь не может достать ключ, чтобы вынуть её хотя бы на минуту.

Сона снова написала ему этим же вечером.

«Ты всё равно будешь тем, кого любить нельзя.»

Феликс посмотрел на экран. Сжал телефон так, что пальцы онемели.

Потом выключил свет в прихожей и пошёл в ванную комнату.

Он не хотел, чтобы они видели. Не хотел, чтобы они бросались, спрашивали, вытягивали его назад. Не хотел повторять их слёзы, их отчаяние, их попытки «спасти».

Ему казалось, что один раз он уже спасся. Любовь к Хёнджину — значит, он может быть живым. Значит, у боли есть граница.

Но границы иногда ломаются.

Он набрал ванну.

Достал лезвие от бритвы. Та резко прошлась вдоль его руки.

Вода наполнила пространство быстро, как будто сама торопилась завершить то, что не успели сделать люди в другой комнате много часов назад.

Феликс долго стоял у края, глядя, как поверхность становится гладкой.кровь капала на плитку. Он думал о брате и сестре. О матери. О том, как дети плачут, когда им страшно. И о том, как он был уверен, что может удержать весь мир.

Теперь он понимал: удерживать можно только то, что у тебя в руках.

А у него не осталось рук.

Он вошёл в воду.

Чья-то мысль мелькнула слишком поздно: если бы он сказал им всё, они бы не бросили.

Вода стала красной.

Но было уже так темно внутри, что слова не могли стать мостом.

Когда в дверь позвонили — не было ни звонка, ни времени.

Только вода и его дыхание, которое с каждым вдохом становилось тяжелее.

Потом всё стало тише.

Когда Хёнджин и Минхо наконец встали из кухни, чтобы пойти в ванную узнать, почему Феликс слишком долго там молчит, они даже не спорили. Просто направились туда. Просто пошли.

— Ликс? — позвал Джисон.

Ответа не было.

Минхо первым услышал воду. Не шум кипения — другой звук, слишком ровный.

— Дверь… — сказал он.

Хёнджин ударил по замку так, будто мог разломать его силой любви.

Дверь открылась.

Пол был мокрый.

На плитке кровь.

Вода стекала по плитке,перемешиваясь с кровью, жидкость блестела в свете ламп, как будто квартира пыталась скрыть правду, но только размазывала её.

Минхо застыл на пороге, а Джисон выдохнул что-то, похожее на звук разбитого стекла глаза наполнились слезами.

Потому что в ванной — Феликс.

Он лежал в воде, словно уснул. Рука была вытянута, и кровь, смешавшись с водой, расплылась красной тенью. Сам феликс не дышал,бледная кожа без признаков жизни.

Мир на секунду стал слишком ярким и слишком пустым.

— Феликс! — Хёнджин сорвался с места.

Он подбежал так быстро, что у него будто отняло воздух. Упал на колени рядом с ванной,не обращая внимание на воду. Его лицо исказилось, и он начал делать то, чему не учат в уличных драках.

Он пытался оживить.

Он брал Феликса за руку, холодную и тяжёлую, и удерживал её, будто это могло вернуть тепло назад, пытался ладонью закрыть рану,хоть как нибуть спасти.

— Ангел… — голос Хёнджина дрожал, но он не остановился. — Ангел, слышишь? Ангел…вернись...не покидай меня! Прошу буть со мной! Я же только тебя нашёл..ангел..

Он говорил без перерывов. Как молитву. Как приказ. Как обещание, что теперь не будет ни Соны, ни унижения, ни пустоты. Голос срывался,слёзы текли бесконечно

Минхо попытался поднять трубку скорой, но пальцы путались, и телефон падал на мокрый пол. Джисон стоял с лицом, будто в нём выключили лампочки,слёзы текли.Он смотрел на Феликса так, как будто мог взглядом вернуть время.Потом упал на колени, слёзы потекли сами

— Хён… — смог сказать он. — Нет.

Но Хёнджин не слышал.

— Ангел… — повторял он и сжимал пальцы Феликса сильнее, чем нужно, будто боль могла пробудить. — Я рядом. Я здесь. Только ответь мне...скажи хоть одно слово.. пожалуйста..по ворчи.. скажи что я ублюдок,хотябы что нибуть..

И в какой-то момент он перестал плакать. Он будто смирился — не потому что принял смерть, а потому что больше не осталось сил сопротивляться. Но глаза пустые,как и душа.

Пришли врачи, потом всё смешалось в серые отрывки: голоса, свет, руки, которые пытаются не дать миру окончательно стать пустым.

Феликс не вернулся.

Его забрали.

А Хёнджин остался сидеть на мокром плиточном полу, будто его тоже вынули из жизни и не вернули.

Минхо и Джисон держали его плечи,они тоже плакали, но он будто не чувствовал веса. Только шептал одно слово.

— Ангел…

Прошли дни похорон — и каждый день был как удар по ребрам, который не убивает, но и не даёт жить.

Цветы, слова священника, пустота в груди, которую никак не заполнить чьей-то скорбью. Хёнджин смотрел на землю и никак не мог поверить, что Феликс стал тишиной.

Он держался ровно ровно до момента, когда остался один.

Ночью, когда в комнате больше не было ни Минхо, ни Джисона, он долго сидел на кровати и перебирал в руках маленькую вещь Феликса — потерянный брелок, который тот иногда крутил на пальце. Потом положил его на тумбочку и сказал тихо, почти не слышно:

— Ты правда улетел? Ангел..я хочу к тебе..

И не получил ответа.

Он встал. Открыл шкаф. Достал таблетки.

И в этот раз он не просил спасения.

Он просто решил, что если Феликс где-то там — то там же должен быть и он.

Минхо обнаружил утром его слишком поздно.

Хёнджин лежал, как будто просто уснул в неудобной позе, но лицо было бледным и спокойным, как у человека, который уже попрощался.

Врачи делали всё. Откачка, капельницы, проверки, звонки.

Слова «мы постараемся» звучали как издевательство над самим смыслом попыток.

Но врачи не смогли.

Сона молчала в эти дни. Она, кажется, тоже поняла, что теперь её игра не закончится её победой. Теперь её любимый человек на небе, как и его ангел.

Она лишь стояла вдалеке и смотрела, будто хотела убедиться: разрушение — всегда приносит тишину.

А семье, которую они строили, всё равно стало пусто.

На небе тишина была другой.

Это было похоже на то, как если бы в груди наконец перестали биться сотни страхов. Как если бы свет не бил в глаза, а грел.

Хёнджин увидел Феликса не сразу. Сначала он просто почувствовал знакомый запах — чего-то тёплого, как чай, который кто-то оставил на подоконнике.

Потом услышал голос.

— Хён…

Феликс стоял рядом. Не мокрый и не холодный. Живой — как в те дни, когда он мог краснеть от собственного счастья.

Хёнджин сделал шаг вперёд, и внутри у него всё наконец перестало рушиться.

— Ангел… — он сказал это так же, как говорил в ванной. Но теперь не было отчаяния. Только нежность.

Феликс улыбнулся — мягко, как умеют улыбаться люди, которые больше не боятся.

— Ты так и не перестал называть меня, — шепнул он.

Хёнджин сел на пол — как будто всё вокруг стало комнатой, в которой они могут отдыхать.

Он протянул ладонь. Феликс вложил свою.

Тёплая.

И где-то рядом, будто из-за стены, послышались голоса Минхо и Джисона. Они появились позже, осторожно, будто боялись спугнуть чудо.

Но это уже было не то чудо, которое надо заслужить дракой.

Это было примирение.

Они все были вместе — на небе.

А на земле осталась только мысль: как легко разрушить любовь словами и как сложно её удержать без честности.

Сона где-то далеко могла злиться и шептать снова. Но здесь — не было места унижению.

Здесь Феликс был ангелом не потому, что так назвали.

А потому, что Хёнджин любил его достаточно, чтобы назвать его по имени даже тогда, когда он уже уходил.

— Лети мой ангел...— сказал Хёнджин.

Но это всё фантазии мозга..______________________________________тг: Kiriyeshki gang