21. Клип и Эротика

С каждым днем я понимал все сильнее: от своей идеи Охапка не откажется.

Сигареты были лишь началом. Костя не собирался бросать начатое и разгуливал перед Лазарем в одних плавках. Упорно пытался его споить, ластился к нему, один раз даже попросился полежать с ним на диване. Но и Лазарь был не дурак. Пока еще держался хорошо, но вот надолго ли?

Я не знаю, что такое должно произойти, чтобы Охапка изменил мнение. Чтобы не рвался отомстить Лазарю ценой собственной жизни и понял наконец, как же сильно дядя его любит. Может, Лазарь должен спасти его? Уже спасал, и не раз, когда откачивал от наркоты. Или Охапке надо посидеть и переосмыслить прошлое? Еще хуже. Прошлое для него лишь одно, и это его искаженная, кривая истина. А если Лазарю попытаться поговорить с ним? Если сам Лазарь откроет Охапке глаза на Эмиля?..

Этим утром я просыпаюсь от тихого разговора.

Кости как всегда нет. В синей Лазаревской футболке на голое тело вместо пижамы я соскребаю себя с кровати. Пальцами причесываю торчащие пакли (из-за моего бзика с окрашиванием я теперь не мог даже подойти к зеркалу, иначе опять бы блеванул) и осмеливаюсь высунуть нос в кухню.

- Я... я не знаю, - хрипел Лазарь, одной рукой держа простенький мобильник у уха, а другой - яблочный огрызок.

Улыбаюсь ему. Взбираюсь с ногами на любимый стул возле плиты - там всегда было особенно тепло и уютно. Обнимаю ноги. Укладываю голову на колени - так мне удобнее наблюдать за Лазарем.

Впервые вижу, как он разговаривает по телефону.

- Мне сложно ответить, - швырнув огрызок в мусорку, Лазарь зажимает телефон плечом, отряхивает руки и перемещается к холодильнику.

Я вдруг чувствую слабый укол ностальгии, но вот с чем она связана и почему вызывает такой трепет - понять не могу.

- Я не отказывался. Я просто уточняю.

Из холодильника он достает банку шпротов и показывает мне. После моего кивка укладывает рыбины на толстый ломоть хлеба.

- Нет. Свободного времени у меня навалом, - продолжает Лазарь. - Но камеру я не брал давно. Мне нужно ее достать. Проверю, вдруг уже не рабочая. Вам не срочно? А... юбилей. И когда он?

Тарелку с бутербродом опускает передо мной. Указывает на чайник, но я мотаю головой: нет, мол, сам себе налью.

- Хорошо. Я вам перезвоню. Скорее всего, да. Да, смогу. По цене... секунду. Я уж и цены-то забыл... Что? А, Вениамин. Да, можно без отчества. Нормально.

Он уходит в зал. Из шкафа вытаскивает стопку тетрадей, шуршит ими.

- По цене восемьсот рублей за полную съемку. Что? Почему дешево? Нормальная цена. Ну, это ваша проблема, что вы везде подвох ждете. Качественно! Объективно качественно, я профессиональное образование получал! Нет, диплома нет. Я не закончил. Вы же мою анкету читали, нет? Так дешево из-за срока. Восемь лет. Нет, не условный - реальный. Да... да стойте! Я ж просто фото сделаю! Стойте... с-с-сука.

Вижу, как швыряет он телефон на диван и массирует виски, запрокинув голову.

- Я бы на их месте тоже испугался, - признаюсь, когда он возвращается на кухню. - Мало ли.

- Они даже не выяснили, по какой статье! Просто кинули трубку и все!

- Им что, полегчало бы? Ну, если б узнали, по какой?

Лазарь взмахивает рукой. Пока я наливаю чай - сидит на подоконнике и тупо пялится на треснутый кафель.

- Когда в последний раз у тебя вообще заказы были? - возвращаюсь уже с кружкой чая на стул.

- Не помню. Давно. Полгода так точно.

- А живешь на что?

- Пособие по безработице. Иногда калымить приходится. Дрова кому порубить, бабкам помочь.

- И чего, вообще никуда-никуда не берут? Даже охранником?

- Охранник - с судимостью? Смеешься? Да щас даже тротуары мести сидевших не берут. Вдруг я их метлой замочу.

- Вот ты сам дома сидишь и нифига не делаешь, - я макаю в чай сушку. Шпроты пока не хочется. - Нужно хитрее быть! Ты бы по той же цене и съемку делал, и фотошопил красиво. Народ бы ринулся, и пофиг бы им стало на твою судимость! Люди халяву любят.

- Я не умею фотошопить.

- Я умею! Меня Игорь учил. Должен же я хоть как-то тебе за приют отплачивать, - улыбаюсь. - Мы вместе ого-го какой бизнес бы замутили! Только посидеть надо, порешать, подумать. Хитростью людей взять! Все бизнесмены ж хитрые. Вон, из Охапки хороший бы получился, только он против нас играет...

- Он не против кого-то. Он сам по себе.

Я только фыркаю. Передержал сушку в чае, теперь половина в кашицу превратилась.

Лазарь садится напротив.

- Или хобби какое найди, - продолжаю. - Вон, тетя моя... - чуть сжимаю губы, - мыло варит сама. Потом продает, наверное. Игорь комиксы рисовал. Не зарабатывал на этом, конечно, но мог бы. И на заказ рисовать, и фотки за деньги обрабатывать. Бабушка моя тюльпаны выращивала и всегда на Восьмое марта их продавала. Видишь? Тебе здесь ни отсутствие образования, ни судимость не помеха.

- Тюльпаны должен выращивать?

- Да чего ты такой вредный, нет! Ты же понимаешь, что я от тебя хочу! Продавай фотки. Костя говорил, ты любишь город с высоких точек запечатлеть?

- Раньше любил.

- Ну вот! Это ж такие ценные снимки! Я сначала вообще удивился, что у тебя такое необычное хобби. С чем оно связано, кстати?

- Для бывшего заключенного самой прекрасной всегда будет свобода. Я снимал не город. Я снимал ее.

- А до тюрьмы самое прекрасное...

- Емельян.

- Ты когда-нибудь покажешь его фото?

Лазарь с усмешкой на меня смотрит. Серьезно, смотрит так, словно я сказал какую-то глупость! От нервов я даже тянусь к пачке "Астры", но Лазарь легко накрывает руку холодной ладонью.

- Лучше не трогай, - советует. - Я и сам не курю. Костя вчера возле пачек крутился, что-то вытаскивал, колдовал. А как я на него рявкнул - хвост поджал и ускакал.

- Да когда он успокоится!

- Не знаю. Точно не скоро.

- Так ты, - заползаю подушечками на упругие вены, безо всяких очков бесстрашно уставясь в смертельные глаза, - мне веришь?

Лазарь грустно улыбается и смыкает в кольцо пальцев мое запястье.

- Пока не знаю.

- Но ты же скажешь, когда узнаешь?

Полностью прячет мою ладонь в больших погрубевших руках. Погрубевшие они скорее от возраста. Для Лазаря двадцать восемь было началом пожилых лет - весь организм постарел раньше положенного. А вот в плане ухода руки были аккуратными, даже нежными - сказывалось, наверное, что он постоянно ходит в перчатках.

- Так ты когда-нибудь покажешь фото Эмиля?

Лазарь отпускает меня. Опершись на стол, с трудом встает. Соблазняется было сигаретной пачкой, но тут же отворачивается.

- Покажу.

- Правда?!

- Не возмутится точно.

Он уходит, а возвращается со школьной зеленой тетрадью в восемнадцать листов. По-особенному шуршащей и непривычно толстой. Не то что бы я так уж хотел взглянуть на Эмиля - слишком красивым он был. Настолько красивым, что я тут же слеп и не мог объективно мыслить. Но мне казалось, если даже я, завороженный лунным мальчиком, смогу сохранить рассудок - сможет и Охапка. И, наверное, Лазарь тоже.

В тетрадь вклеены самостоятельно распечатанные черно-белые фото.

- Эй, ты живой? - Лазарь с усмешкой машет ладонью перед моими глазами.

Взбудораженно сглотнув, я растираю раскаленные щеки и с особенным усердием стараюсь сделать максимально равнодушный взгляд.

- Живой... а почему...

- Красиво.

- Красиво, не спорю, но если найдут?

- И че? Это не порнушка дешманская. Это эротика голого тела.

Фотографии нельзя было назвать никак иначе. Есть тонкая грань между пошлостью и эротикой - наверное, еще тоньше, чем между красивым человеком и просто симпатичным. Тоньше, чем между влюбленностью и любовью; и тоньше, чем между неприязнью и ненавистью. Обнаженные тела так легко развратить, замарать, сделать частью организма грязной порнушки - или подать их так, что нагота будет не просто чистой. Она будет святой.

Эмиль не позировал. Не выгибался в соблазнительных позах, не крючился и не скалился в улыбке. Он просто был занят делами. Вот он моет посуду, оглядываясь через плечо. Вот спит, зажав между ног подушку и припечатывая простынь щекой. Вот сидит на подоконнике, покуривая и перелистывая стопку скрепленных степлером листков. А полное отсутствие одежды умножает естественность натрое.

- Ты заставлял его позировать, или он просто ходил по дому голым, а ты исподтишка его фоткал?

- По дому голым он точно не гонял, везде чучело вилось. Просто иногда, когда Костян в школе был, выходил из душа и вот так обсыхал.

- Халат?

- Не любил их. Жарко ему в халатах было.

Присматриваюсь. Волосы действительно влажные, а на некоторых снимках даже видны капли на упругих, спортивных бедрах.

- Он был не против, что ты его снимаешь?

- Он любил камеру.

- Я первый, кому ты это показал?

Лазарь почесывает запястья. Пожимает плечами:

- Должен же их хоть кто-то увидеть перед тем, как я скурю все.

- А как часто ты их куришь?

- Теперь - часто. "Астру" я брать уже не хочу. Хотя бы ту, которую мог трогать Костя.

- Потерпи, - глажу его ладони. - Потерпи немножко, мы с тобой и это переживем. Охапка ничего тебе не сделает, пока мы вместе.

- Вместе?

- Вместе. Сейчас... и потом. В перспективе мне все равно некуда податься, а ты... ты же не собираешься меня гнать?

- Посмотрим, как сильно ты будешь меня бесить, - фыркает со смешком.

Мне нравится, мне до дрожи нравится, что он уже безо всякого страха гладит мои руки в ответ.

Вчера он впервые перед нашим ритуалом снял перчатки. А я - очки.

Сегодня - ему это нравилось. Он уже мог говорить мне, насколько нежная у меня кожа. Я - насколько красивые у него глаза. Когда-нибудь он осмелится коснуться моих щек и с удивленным вздохом отметит, что они еще нежнее. Когда-нибудь, а сейчас...

Квартиру пронзает звонок в дверь.

Пока Лазарь идет открывать, я быстро собираю все распечатанные на дешевом принтере осколки чужой жизни и прячу на холодильник. Мало ли, кто придет. Прячу, прикрываю тетрадь хлебной корзиной и все думаю над тем, что какие-то вещества, которые начал принимать Эмиль, так окончательно и бесповоротно разрушили не только любовь, но и судьбы всех, кто к этой любви был причастен.

- Дань...

Лазарь возвращается бесшумно.

Мне не нравится его взгляд. Это не взгляд Лазаря. До этого момента глаза его никогда так тревожно не метались, а ладони не мяли край свитера. От нервов я встряхиваю тетрадь, и один снимок выпархивает из нее осенним листом.

- Это к тебе, - Лазарь кивает на дверь.

И внутри все вмиг холодеет.

Нет... нет! Быть этого не может! Она не могла меня здесь найти! И никто сказать ей не мог, разве что... Охапка? Он Лору не знает. Хотя... Лора и сама покуривает, вдруг пересекалась с Костей, и он ей про меня доложил? Отомстил мне! Я же ожидал! Ожидал от него подобное!

- Кто? - выдаю одними губами. Чтобы она не услышала. И чтобы Лазарь мог сказать ей, что меня здесь нет и не было.

- Я не уверен, - Лазарь потирает шею, - но мне кажется, это Игорь.

Пальцы безвольно разжимаются, и я роняю черно-белую карточку на пол.

- Кто?

- Игорь. Твой Игорь.

Моего Игоря уже давно не было.

Был Игорь-пустая-страница. Игорь-чат, в который я любил орать в истериках. Игорь-фотка, уже заученная мной до последнего пикселя. Игорь-комикс, который я читал по вечерам, и Игорь-воспоминание.

А сейчас Лазарь пытается мне сказать, что меня на пороге ждет мой Игорь?

- Иди. Он ждет.

Он не может меня ждать!

Это я его ждал, и ждал бесконечно долго! Это моя роль: ждать его! Эта роль вросла мне в самое сердце и корнями сплелась с жилами, а вы хотите, чтобы я от этой роли отказался?!

- Это не может быть Игорь, - слишком спокойно и уверенно отвечаю. - Он не знал, что я здесь.

- Хер знает, мужик какой-то с гипсом. Данко спрашивает.

- С гипсом?

- Он или нет?

- Меня... - захлебываюсь. От нервов нацепляю очки со лба, - Данко только он звал...

- Выйди. Человек ждет же.

Вышел. Человек ждал.

Тот человек, которого я все еще люблю. Тот человек, которого я все еще ненавижу. Тот человек, которого я сам же похоронил и сам же надеялся, что ошибаюсь. Тот человек, ставший смыслом моей жизни и ее мучительным концом.

Мне тяжело было говорить. Кричать, бросаться, думать. Смотреть. Мне тяжело, потому что все слезы по нему я уже выплакал, все панихиды пропел, а сейчас осталось целое... ничего?

- Вот ты мне скажи, екарный Касперский, на милость: ты часом не оборзел?!

Шмыгаю.

Дрожащими руками задеваю подол футболки и тяну его вниз, пряча голые ляжки.

У него действительно был гипс. На правой руке. Ногти, выглядывающие из-под бинтов, даже хранили остатки моего черного лака - видимо, не стерся, потому что Игорь ей не шевелил. А может, и не моего.

Сломал руку. Был в больнице. И наверняка ему не разрешали пользоваться там телефоном. Или находился в коме - и общаться физически не мог.

Сука ты, Данька.

Ни мозгов, ни совести.

- Че молчишь?! Стоит и молчит, сволочь, язык в жопе потерял? Че за наркота? Че ты мне про тетку там болтал? Ты с кем живешь, ты...

Дурак, помноженный на вечность.

Человек вышел из больницы, добрался наконец до телефона - и на него свалился шквал моих исколотых рук и воплей, что все это из-за него.

Господи... Дебил, сука. Какой же дебил!

- Ты ради меня из Крыма прилетел? - уже плевать, что голос дрожит. - Когда ты успел?!

Смотреть было тяжело.

Я швыркал в костяшки, вжимался спиной в стену и начал икать.

- Успел! Еще в прошлом году успел! Новый год хотел с тобой справлять, сюрприз сделать, а тридцать первого движение сам знаешь какое, за рулем половина бухих, екарный... Ну и че! И перехожу я дорогу, а меня иномарка в бедро насилует. Телефон напополам, Валера напополам... Ты мне лучше скажи: какого хрена творишь?! Че ты мне херню всякую пишешь? Что тетка тебя домогалась, что у Охапкиного дяди живешь...

Оборачиваюсь на Лазаря. Тот в наш разговор, кажется, не вникал. Спокойно убирал в зале все тетради в стопку, потом достал камеру из сумки. Сел прямо на палас, включил ее, попытался навести фокус.

- Ты узнал адрес Лазаря?

- Я давно знал, где Костя живет. Это все знали.

Киваю.

Что-то холодно становится в одной Лазаревской футболке. Да еще и у двери.

- Мне... жаль. Жаль, что, - всхлипываю, - так с тобой поступил, пока ты...

- Плакаться кончаем, ага да? Сопли утираем, палец не сосем, с горшка спускаемся и не ноем.

- Ты никому не рассказывал про... - поднимаю на него блестящие глаза.

- Пока никому, ты че угодно натрепать мне мог. Но сейчас...

- Не надо.

- Что не надо?

- Ничего не надо. Зачем приехал? - снова оборачиваюсь на Лазаря. - Почему просто не написал?

А, ну да. Вроде я его кинул в ЧС. Я часто блокировал его в последние дни. А сейчас, видимо, забыл вытащить.

Игорь мнется на пороге. Здоровой рукой что-то теребит в кармане коричневой курточки. И обнять меня хочет - чувствую, хочет! И мешкает, потому что и я не спешу бросаться к нему. А разве я должен?

Кто он мне такой?

- По-моему, я кого-то обещал в Крым забрать, - он ухмыляется, теребя бумажки в кармане еще активнее. - Кого вот только? Игорь упал, Игорь очнулся, у Игоря гипс, Игорь ниче не помнит... а Данко помнит? Тебя одного нельзя оставлять! Кто за тобой смотреть будет? Шлюха-мамка? Или тетка? Ты так вообще себя убьешь!

- В какой Крым?

- Мамке твоей я уже звякнул. Мне б только ее дождаться, чтоб она бумажки-букашки подписала, а то никто тебя мне не отдаст - и поплыве-е-ем! Я в жизни устроился наконец, у меня берлога своя появилась, скоро работу найду, там в одно предприятие технарь требуется. Разберемся, что за жесть с теткой твоей произошла... психически больная, видимо, обострение случилось...

Почему же так противится тело, чтобы сделать к нему хоть шаг? Почему снова задыхаюсь в слезах и снова мучаюсь от желтой цепочки на Игоревской шее?

Отворачиваюсь и совсем-совсем Лазаревским, прокуренным голосом сиплю:

- Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете и бесплатно покажет кино.

- Ты чего меня шугаешься, как кошка бездомная? - Игорь даже садится на корточки. Надеется, что я приду, стоит ему только поманить меня колбасой. - Я, кстати, в больнице балду пинал, дурак без интернета... ну и так сюжет про котенка завернул, у тебя мозги из ушей польются!

- Про какого котенка?

Игорь тут же меняется в лице.

А я тем временем матерю себя. Ну и зачем было бить его под дых? За что я ему мщу? Все еще злюсь из-за больницы? Я же этот комикс буквально цитировать могу!

- У нас дверь открытой не держат, - доносится хрип Лазаря позади меня.

Вздрогнув, Игорь смотрит на него. После - на меня. После - на то, как тут же я к Лазарю испуганно жмусь.

- У тебя близорукость или дальнозоркость? - Игорь склоняет голову набок, невзначай глянув на закрытую дверь квартиры.

- Замок.

- Какие суицидники сюда заберутся... - вымученно щелкает ключом. Скребет кончик носа. - А ты...

- Вениамин.

- Я в курсах. Ты, - мешкает, - эти дни... реально о Данко заботился?

- Нет.

Не то от моей навязчивой близости, не то от присутствия Игоря, но Лазарь отшатывается назад. Руки складывает на груди, выпрямляется и сжимает губы. Только в такой позиции продолжает:

- Я не нянька. Он здесь жил.

Даже Лазарь ставит глагол в прошедшее время. Значит ли это, что он меня отпускает?

- Либо у него храбрости мешок с говном, - Игорь закатывает глаза, - либо ты не жрешь младенцев и не купаешься в крови девственниц. От души, что ли? - протягивает ладонь. - Что пацана не выкинул.

Лазарь замирает. Хмурится, с отторжением было кривится - но аккуратно вкладывает ладонь в его руку и пожимает. Правда, тут же отпрянув, незаметно пытается утереть кисть о треники. Через категоричную суровость взгляда временами проскальзывает даже что-то сродни любопытству, но любопытство это Лазарь прикрывает веками. Разворачивается. Снова возвращается к камере. Демонстративно или нет, но кажется, будто в этот момент она действительно его интересует больше, чем разыгравшаяся в его прихожей драма.

- Поедешь? - Игорь начинает переминаться с ноги на ногу.

Киваю. Конечно, поеду. А как иначе? Разве не его я все это время ждал и не наш с ним чат заучил наизусть до последней запятой?

Но почему тогда так тоскливо? И будто не по-настоящему?

Ведь я складывал настоящие вещи в настоящую сумку. Взял клетчатый саквояж у Лазаря - думаю, не обидится. Настоящие наушники обмотал вокруг настоящего телефона, настоящие запасные очки положил в настоящий футляр, а желтые волосы прикрыл настоящей банданой Охапки.

Сумку я бросаю под ноги Игорю - и заглядываю в зал к Лазарю. Он ставит камеру на зарядку.

Жду.

Вот уже камера заряжается, тетради убраны, а Лазарь мастерит на столешнице из черно-белого обрывка курево. Табак высыпает из кофейной баночки. Крупные ладони порхают вокруг сигареты так изящно, как опахала при императорском дворе.

- Ты только с Костей будь осторожен, - улыбаюсь. Слишком грустно, наверное, улыбаюсь, но Лазарь этого не видит, потому что совсем на меня не смотрит. - Я... поищу для тебя заказчиков, номер твой людям буду раздавать, могу на расстоянии фотки обрабатывать! Ты их только присылай... У тебя, кстати, есть соцсети?

- Нет.

- Совсем? Ты же можешь...

- Не хочу. Я не умею лазить по интернету.

- А голубиной почтой пользоваться?

Он хмыкает.

Подхожу к нему, задеваю подушечками мужские скулы и невесомо касаюсь губами до боли колючей щеки. Лазарь не реагирует. Не реагирует - правда, табак из жестяной баночки начинает сыпаться не на бумагу, а искусные руки внезапно становятся неуклюжими.

А после - я возвращаюсь к Игорю, который совсем знакомо подхватывает мою сумку и с усмешкой спрашивает, нет ли в ней компа.

Ненастоящность продолжалась.

***

Я понял, что совершенно разучился общаться с Игорем.

Как бы парадоксально ни звучало, Лазарь умел слушать лучше. Он просто молчал. Никогда не перебивал, внимательно смотрел на протяжении всей истории и в конце выносил вердикт. "Нормально" или "Херня" - неважно, главное: он слушал.

А ты, Игорь... Ты говоришь, что я могу рассказать тебе все. Делиться всем, что на душе, и я делюсь. А потом ты, оказывается, в одном не разбираешься. Другое тебе неинтересно. Третья тема - "не твоя". Над четвертым смеешься, а пятое вовсе пропускаешь мимо ушей. И начинаешь обижаться, когда замолкаю. Снова вечное "на что ты дуешься?", а я и не дуюсь вовсе. Но о чем мне с тобой разговаривать?

Теперь я бесил его. Теперь он не понимал: что случилось и почему мы так друг от друга отдалились? Может, пока я скучаю по Лазарю, я думать могу только о Лазаре. Но ты же сказал об "этом зэке" даже не заикаться. Так что и мучиться по нему могу я только внутри.

- Ты все так же хочешь идти на программиста? - Игорь царапает стилусом по графическому планшету, периодически роняя его и отпивая кофе из кружки с "попей говна".

- Уже не хочу.

- Уже не хочешь?!

- Да я... вообще-то никогда не хотел. Повод искал подольше с тобой побыть, про компы поболтать - ты ж только о них и болтал...

Подоконники в квартире Богдана Трофимыча были слишком узкими - даже не посидишь. Я и не думал, что у Игоря до сих пор есть друзья, которые пустят его с несовершеннолетним пацаном - подождать приезда матери и оформления доверенности на меня, чтобы забрать в Севастополь. Да и Богдан Трофимыч днем и ночью проводил на работе: уходил рано, приходил поздно, так что создавалось ощущение, будто квартира целиком и полностью наша с Игорем.

Игорь сказал, что наконец-то помирился с родителями. Они даже помогли ему финансово, и теперь у него есть собственная квартира. Игорь обещал, что и меня они полюбят, только мать замучает со славянскими праздниками и фанатичными переодеваниями в Масленицу, Зиму и Бабу Ягу.

- Оке-е-ей, - Игорь фыркает. - За четыре месяца до ОГЭ менять решение, конечно...

- Что мне это ОГЭ? Я до одиннадцатого иду. Все равно ж пока на домашнем.

- Позволено ли мне будет поинтересоваться...

- На юриста.

- О как! С чего вдруг?

- Лазарь сказал, я хорошо в этом разбираюсь. В законах, во всех статьях.

- Идти кем-то работать только потому, что зэк посоветовал...

- А он не советовал. Он наоборот сказал: "Херня это все". Не любит он ментов.

- И ты в менты идешь?

- В адвокаты.

- Шикарно, - Игорь хмыкает.- Очень мило, екарный Касперский. Защищать всяких ублюдков... тебе не привыкать.

- Точно, - хохочу. - Но есть ублюдки, которые защиты недостойны.

- Жалко, из хаты тебя выселили, там столько макулатуры про юристов было! У мамонды моей тоже, кстати. Целый ящик метр на метр, и весь детективами Донцовой заполнен. Я у предков, кстати, знаешь че нашел? Диск с нашими видосами! Которые мы еще в группе снимали, ты прикинь?

- Которая в бункере?

- Да, из бункера! Я на флешку их перекинул и тебе привез показать! Я не могу, все такие яркие, разукрашенные, деды инсайды, - он подтаскивает к себе черный рюкзак со светоотражающей надписью "что я несу?". Из кармашка выковыривает синюю флешку.

Раньше, наверное, я бы бросился к компу, еще и Игоря бы сшиб. А сейчас... Чем-то напоминает порыв бабушки в любой непонятной ситуации доставать альбом и по трехсотому разу показывать всю свою родню.

А если в Крыму я буду так же тосковать? Словно и не я так горячо мечтал уехать с Игорем, словно и не я...

- Че вы такие шумные? - хмыкаю, подойдя к Игорю сзади и для приличия обвив руками его шею.

И вообще! Почему я обязан проявлять любовь? Мы что, в отношениях? Почему к Лазарю Игорь относится так, словно я ему с этим Лазарем изменил?

- А мы всегда такими были! Щас вспоминаю и не представляю, как я, екарный Касперский, не чокнулся от этих криков? Смотри, вот это Бодяга! Молодой еще, красавец носатый, - кажется, у него одержимость носатыми мужиками. Чего он тогда Лазаря не восхваляет? - А это Чацкий, а это Ванька Бездомный...

- У тебя привычка людей литературными героями звать?

- Просто в детстве я очень любил литературу.

Всматриваюсь в рябящий экран, от которого исходили только крики, и понимаю, что группу их я представлял далеко не так.

Я думал, они сидели у костра и играли на гитаре. Я думал, рисовали карты города и покоряли заброшки. Я думал, в рюкзаках у них был сухой паек, потому что они вечно ходили в походы. Я ожидал бесстрашных сталкеров и искателей приключений!

А не кучку разукрашенных эмо-готов, одержимо ржущих и пускающих по кругу дымящийся косячок. В бункере. В моем любимом бункере, где мы побелили солнце и прятались с Игорем от всех бед.

- Так ты, - медленно, смакуя, произношу я, - в молодости... сидел на наркоте?

- Загнул! Сидел на наркоте! Мы не в венку долбились, а культурно покуривали! Чего только по молодости не попробуешь... но бросил же?

- Зачем?

- За хлебом, у нас идеология такая была. Анархия! Это полное отрицание власти и жизнь по своим законам, а наши законы - делай, что нравится и что хочется. Можно все, главное, чтоб не поймали. Интересно нам было, ну! Такими крутыми себя считали, что все можем!

- Но ты же смог бросить?

- Если б не смог, уже в гриб превратился бы, - хохочет, ерошит мои волосы. - У нас, вон, некоторые не смогли - так и пошли дальше по тяжелым. Кого-то поймали, кто-то сторчался... хер их знает, я уж мало о ком слышал. Помню, Щавель бросить не смог, потом глаза стеклянные уже были, ниче не соображал. Миха с пацанчиком мелким... как же его звали... Красивый такой, в театре выст... Эмиль! Вроде оба сторчались, а вроде...

- Какой Эмиль?

- Парнишка мелкий, до последнего ссыковал косяк пробовать, - Игорь чуть отматывает вперед. Откинувшись на спинку стула, указывает на смущенного мальчика, который восхищенными глазами пожирал друзей, но сам сидел в уголке и скромно кутался в ветровку.

Да, это был Эмиль. На снежных щеках румянец выступал особенно ярко. Старая, тошнотворно желтая камера не позволяла его как следует рассмотреть, но кажется, его лицо было усыпано прыщиками и веснушками. Молодой, он не был еще ослепительно красивым. Хорошеньким, симпатичным - но не таким, чтоб замерло сердце и забылось, как дышать. Не созревшим, не распустившимся бутоном. Лохматым одуванчиком, не осознающим еще собственной неповторимости.

И особенно похожим на меня. На моих щеках цвел такой же румянец, когда все мысли были заняты Игорем.

- Боже мой, абсолютно каждый на этой земле влюблен в меня! - вопит другой Игорь. Из камеры. Не тот, кого я любил. Вопит - и развязно хлопает себя по бедру.

Эмиль краснеет еще больше. То ли в группе он появился недавно, то ли в силу возраста воспринимал такие жесты слишком интимно... то ли был согласен с тем, что Игоря не любить невозможно.

- Сколько тебе здесь лет? - задумчиво протягиваю я.

- Да вроде восемнадцать... Я не помню точно, какой это год.

Значит, Эмилю шестнадцать. Как мне сейчас.

И он только-только пробует наркотики. Как я сейчас.

- Мне бы столько уверенности в себе, - чуть дыша, полушепчет Эмиль.

- Уверенности? Ты на сцене выступаешь!

- Да, но... иногда перед толпой выступать легче, чем перед кем-то единственным, очень важным, - то ли это помехи камеры, то ли его глаза и вправду лихорадочно блестят.

- А чем тебе этот единственный - не часть толпы? Ну-ка выйди из своего угла, в центр встань, по бедрам себя хлопни и закричи: абсолютно все в этом мире влюблены в меня!

- Не хочу.

- Смелости не хватает? - заливается Игорь. - А знаешь, какие есть витамины для смелости?

- Меня мать убьет, - бесхитростно признается Эмиль. - Она вообще строгая. Из дома обещала выгнать, если узнает, что я с вами общаюсь, а тут еще...

Я не выдерживаю.

Жму паузу, разворачиваюсь к Игорю и выдыхаю:

- Так это вы его подсадили?

- Его? Ты знал Эмиля?

- Из-за вас он снаркоманил все мозги?! То есть, и сидел он постоянно с осколком твоей компании? Это они напивались и устраивали оргии? "Звезда по имени Солнце"? Получается... получается, все его кокетство, самовлюбленность - этому он от тебя научился? Тише, - я вздергиваю ладонь, когда Игорь снова пытается что-то мне сказать. - Сейчас главное, чтобы Лазарь ничего не пронюхал, а то кто его знает... Пусть живет себе, как жил.

- Зэк-то твой тут причем?!

- Помолчи, - рявкаю и выдергиваю флешку из ноута. - Ее, - потряхиваю ей перед Игорем, - никто увидеть не должен! Так что не вздумай свои видео куда-то выкладывать! Ясно? Никуда! Лазарь хоть в соцсетях не сидит, но есть еще и Охапка...

Игорь прищуривается.

- Так Эмиль... - начинает, - и есть тот парень, которого шлепнул Лазарь?

- Ты не знал?

- Слышал, что он умер, но не в подробностях. И че?

- А ниче, - прячу флешку обратно в рюкзак Игоря. - Ждем мать, едем к тебе. И надеемся, что вот это, - чуть пинаю рюкзак, - Лазарь никогда не увидит.

И, наверное, поступил я в этот момент, как типичное обезболивающее: замаскировал боль, а не попытался ее излечить.

А все-таки судьба сложилась бы иначе, если бы я тогда не побоялся за себя и за Игоря - и сам бы признался Лазарю, кто виновник всех бед.

Жаль, что маленький шестнадцатилетний я этого тогда не понял.