5. Пшеница и Признание

Он рассекал со мной злачные улочки закатной Москвы. Нырял из переулка в переулок, шустрым мальком огибал водоросли деревьев и коряги зданий, плыл против ветра, как против течения - и неизменно вел меня за собой. Мне приходилось бежать, но соревноваться с ним в быстроте и величине шага я не рисковал. Он шел, окрыленный неожиданным порывом; и я видел своими глазами, как фосфорно он светится.

Да, он светился, и это не метафора. Все улицы, весь мир вокруг облился в рубиновые чернила, и лишь ветровка Игоря, его поношенные джинсы и футболка с принтом Цоя этим кровавым переливам не поддавались и оставались такими же цветными.

- Долго нам еще? - любопытствую, потому что устаю его догонять.

Он загадочно улыбается.

- А ты уже помираешь?

- Вы можете идти помедленнее? Я запыхался!

- Если я буду идти медленнее, все решат, что я маньяк, который за тобой крадется.

Он ныряет прямо под солнце, но и сейчас пронзает все законы физики и не становится красным. Кажется, даже солнечные лучи не могут на нем задерживаться и просто проходят сквозь.

Забавно я начинаю придавать смысл обычной игре света...

- Игорь Палыч, вы хоть скажите, куда мы.

- И испортить всю интригу?

- Почему мы выходим на трассу? Игорь Палыч!

- Ну екарный Касперский! - он резко останавливается, и я чуть не врезаюсь в его спину. - Ты можешь возвращаться домой и качать доклад по физике.

Сжимаю губы, поправляю очки и выхожу на пыльный асфальт. Камни хрустят, шаркают под ногами, пахнет соломой увядающих трав, но все это в разы лучше, чем качать доклад по физике.

- Вы же, - поворачиваюсь лицом к нему и начинаю идти задом, - мне полкосаря обещали за пятерку.

- Ну?

- А если я буду качать доклад утром...

- Не упади.

- ... и это повлияет на качество самого доклада, что в итоге я получу не пять, а, скажем, три. Вы признаете свою вину и скомпенсируете мне мой низкий балл?

Игорь обидно смеется. Но я не прекращаю пятиться, слишком уж увлеченный этой игрой "гонки вслепую".

- Говоришь, ни к чему у тебя в школе нет предрасположенностей? - весело спрашивает и назло начинает идти быстрее, что мне приходится уже бежать задом.

- А что? Думаете, из меня неплохой математик?

- Я думаю, из тебя неплохой торгаш, Данко. Такие, как ты, сначала котятами в шаурме торгуют, а потом шубами норковыми и сережками с брюликами.

- Я не хочу торговать котятами, - я останавливаюсь, осознав, что впервые задумался о своем будущем. - И шубами тоже не хочу.

- А чем хочешь?

- Ничем, я вообще не хочу торговать!

- О, значит, не все так безнадежно, и у тебя все-таки есть какие-то предпочтения насчет профессии? Не упади, говорю. И хватит раком пятиться, мы уже почти пришли.

Я действительно чуть не падаю, вовремя уцепившись за ветровку Игоря.

Оборачиваюсь. Моргаю.

И влетаю от неожиданности в Игоря, сорвавшись на пискливый вскрик.

Сейчас стошнит... Точно стошнит, снова! Игоря надо отпустить, не на него же... Теряю равновесие. Пламя вспыхивает в коленях... падаю в пыль асфальта. Кашляю. Вонзаюсь в горло ногтями. Глотаю, глотаю воздух, жадно глотаю воздух и пялюсь в упор на спасительный свинцовый цвет. Вспарываю ногтями горло, чтобы проделать в нем дырки; чтобы кислорода в этой плотной масляной пленке поступало больше! Слишком тяжело сдыхать, слишком тяжело быть утопающим и делать бессмысленные вдохи жирного меда, который вот-вот разорвет и глотку, и легкие.

- Даня! - меня хватают теплые руки и ставят на землю.

Я вырываюсь и припечатываю разбитые колени еще одним ударом об асфальт. Чувствую, что джинсы становятся влажными от крови, а коленки начинают ныть.

- Данила! - он больше не пытается меня поднять, а присаживается рядом сам.

Мимо со свистом пролетают машины, окатывая нас ветром и всполохами пыли. Опять пробивает на кашель.

На Игоря я упорно не смотрю.

- Данька, - он аккуратно кладет подушечки пальцев на мои щеки и приподнимает мне лицо.

Униженно шмыгаю носом.

- Отведите меня домой.

- Нет, я не отведу тебя домой, пока не узнаю, что за херня с тобой творится!

- Ничего! Ничего со мной не творится! Просто я наркоман! И не могу переносить яркий свет! А то пшеничное поле - яркое! И меня торкнуло! Вам ясно?!

- Идиот ты, а не наркоман, - Игорь потирает виски.

- Пожалуйста, Игорь! Ну отведите меня домой! Вам сложно?! Я не хочу туда!

- С колен сначала встань.

- Вы домой отведете?

- Встань с грязи.

Мотаю головой. Набрасываю на голову защитный капюшон. Поправляю очки. Колени начинают болеть сильнее, но я только покрепче сжимаю губы и жду, когда Игорь развернется и пойдет в сторону дома.

- Дань, - он окидывает меня усталым взглядом. - Ну не хочешь ты мне говорить - не говори. Ты сам-то как с этим живешь? Все в себе держишь, молчишь, секретничаешь... а кому от этого хуже? Мне? Да мне вообще фиолетово. Постоянно блюешь и корчишься в припадках у нас только ты.

Очередная машина пролетает мимо нас. Я утираю нос. Начинает темнеть, но на пшеничное поле я оглядываться не рискую.

- Вы все равно не поверите.

- Я готов поверить даже в то, что ты реально беременный. Говори.

С колен я укладываюсь на бедро. Отворачиваюсь от дороги, потому что вспышки машинных фар то и дело лезвиями рассекают мне глаза.

- Ты яркий свет не переносишь? - предполагает Игорь чуть слышно.

Горько усмехаюсь. Кладу ладони на мокрые колени.

- Не яркий. Желтый.

Украдкой смотрю на него и вижу озадаченность на лице.

- В смысле - желтый?

- Просто желтый. Я не знаю почему. Так у меня давно уже.

- Погоди-погоди... Типо солнце? Или...

- Нет, вообще любой предмет желтого цвета. Вот как свитер у вас был. Или браслет вы раньше носили. Или платье у физички. Или то поле пшеничное. Лимон, например. Одуванчики. Кукуруза, бананы, нарциссы - все!

Игорь смешно склоняет голову набок. Прям как собаки, которые что-то не понимают. И задает мне глупый и недоверчивый вопрос:

- А так вообще бывает?

- Я же говорил, что не поверите.

- Погоди, я верю! Просто никогда о такой штуке не слышал. А она у тебя... как появилась вообще?

- Я не помню. Маленький еще был и банки меда шугался, а баба думала, я просто капризничаю. Только вот лет в двенадцать осознал, а совсем недавно - про эту болезнь погуглил.

- И чего?

- Да ничего, ксантофобия она называется. Встречается о-о-очень редко, - я фыркаю и, вспомнив содержание статьи в инете, передразниваю: - Вы не поверите, но бояться можно даже цвета!

- Так, а, - Игорь запинается, - а чего ж ты к врачу-то не пошел?

- К какому? У нас в деревне почти все врачи - родители или бабки-дедки моих одноклассников. И все всегда знают, у кого что болит и кто чем эту болезнь лечит.

- Ну сейчас же ты в Москве.

- Не хочу, - категорично мотаю головой. - Вообще не хочу, чтобы кто-то об этом знал. Скажут, взрослый парень, а стремается одуванчиков и цыплят.

- Кто скажет? Врачи? Данко, они не твои дноклы, а взрослые люди, и Желтком обзывать точно не начнут.

- Вот спасибо!

- Я пытаюсь найти выход, потому что это не дело! Как ты живешь вообще? В мире же столько желтого!

- Приспосабливаюсь, - пожимаю плечами и придвигаюсь ближе к Игорю. - У бабы я шторы плотные в своей комнате повесил. Очков много купил.

- И, - он задумывается, - что ты чувствуешь, когда видишь желтый предмет?

- Ну... Это, наверное, как если чувствительный человек увидит на дороге расчлененный труп с кишками наружу. А вообще я задыхаюсь сразу. Мне кажется, как будто я тону в масле, и оно забивается мне в уши и в горло. Иногда меня рвет, я даже в обморок несколько раз падал.

- Звиздец какой-то... Ну а от чего это появилось, не знаешь?

- Вообще без понятия. В инете написано, что это может быть от травмы, но травмы у меня вроде бы не было. А еще по наследству передается.

- Роза вроде этой хренью не болеет...

- Да, но отец мог болеть. Я же не знаю, кто он. Даже мать не знает, у нее в то время очень много мужиков было.

Я кое-как встаю, держась на пылающих ногах. Игорь же продолжает в потрясении сидеть на асфальте. От золотых хлыстов фар меня начинает штормить, поэтому я терпеливо повторяю:

- Игорь, я хочу домой.

Опомнившись, он поднимается. Смотрит куда-то позади меня.

На поле.

- Оно все еще желтое? - спрашиваю одними губами.

Понимает.

- Игорь?

- Глаза закрой, - он берет меня за руку.

- Нет! Я туда не пойду!

- Что будет, если ты закроешь глаза?

- А вдруг они случайно откроются?!

- И руки у тебя случайно сами поднимаются? Екарный Касперский...

Он в раздражении шипит. Некоторое время ходит вокруг. Сбрасывает с плеч ветровку, накидывает ее на меня, надевает капюшон и застегивает молнию до самого конца. До макушки, вместе с капюшоном, спрятав в нем лицо. Даже если я открываю глаза, то вижу перед собой только черную ткань его ветровки. И чувствую те самые советские запахи сигарет, кассет, старых журналов...

Уверенно берет меня за руку и дергает на себя, что я едва не падаю. Покрепче в него вцепляюсь и ковыляю следом, пока мое лицо хлещут налитые зернами колосья.

- Игорь, не надо, - жалобно простанываю, но он и не думает останавливаться.

Сжимаю его руку с силой тисков - интересно, откуда у меня вообще такая сила? Я сейчас, как будто Тарзан на лиане над пропастью. Только отпущу ее - и свалюсь прямо на пики камней.

- Сейчас, - его ладонь выскальзывает из моей хватки.

Я теряюсь. Слушаю устрашающее шуршание поля, а вместе с этим - ржавый скрип какого-то железа. Душераздирающе пищат птицы и с шелестом скрипучей бумаги навязчивыми мотыльками проносятся прямо над головой. Колосья пауками щекочут ладони - или это пауки ползают по ним, скрываясь под пшеницу? Голова кружится, и слегка подташнивает. Так ли хорошо я защищен от желтизны?

Защищен. На нос давят темные очки. Лицо спасает сомкнутый капюшон ветровки. А лязг железа напоминает, что Игорь рядом и не бросил меня.

Мне становится легче.

- Можно мне уже снять с тебя капюшон? - Игорь снова берет мою ладонь.

Бешено мотаю головой.

- Тогда не упади. Сейчас будут крутые ступеньки. Я буду предупреждать, а ты помедленней, ладно?

Киваю. А что за ступеньки? Вниз или вверх?

- Куда мы пришли?

- Сейчас все увидишь. Давай, делай ма-а-аленький шажок вперед... да держу я тебя, не ссы! Ма-а... нет, все, стоп, наступай. Теперь опускай ногу вниз, сейчас нащупаешь ступень... руку мою держи! Руку не отпускай, а то кувыркнешься и кости все себе попереломаешь.

- А сколько их всего? - дрожащая нога медленно опускается вниз и находит поверхность.

- Кого?

- Ступенек.

Игорь молчит.

Команды прекращаются, а без команд я делать следующие шаги не решаюсь.

- Давай я сниму капюшон с тебя, ну! Ты просто назад не оборачивайся - и все.

Даже не отвечаю.

Слышу прискорбный вздох со стороны Игоря.

И чувствую, как мои ноги отрываются от земли, а бедра крепко стискивают сильные руки.

От неожиданности взвизгиваю, брыкаюсь и вслепую крепко обвиваю шею Игоря. Он несет меня вниз! Я же не вижу, куда! А вдруг я сорвусь или он меня бросит?!

Нет. Скоро ноги соприкасаются с полом. Я швыркаю и уже по своей воле дергаю молнию капюшона, но встречаюсь с темнотой. А после лязга ржавой двери эта темнота превращается в кромешную.

- Вы куда меня затащили? - снимаю очки, но даже это не разбивает мрак. - Я ничего не вижу! Это что за подземелье?

- Сейчас фонарик на телефоне включу, - слышу глухие шаги по бетону. А Игорь здесь хорошо ориентируется даже в темноте...

И через пару секунд темноту пробивает вспышка молочного света.

Я роняю очки, пока протираю привыкшие к темноте глаза. А Игорь между тем спокойно вещает:

- Этот бункер вроде сделали еще во время революции, когда спасались, дай бог памяти... от красных. Или от белых. Или от зеленых. Или вообще от немцев, у меня с историей так себе. В поле с пшеницей его просто так не найти, вроде как тайное убежище получается.

- А мы от каких зеленых немцев тут прячемся?!

- Даже когда урожай убирают, на бункер внимания никто не обращает особо, ведь он вмонтирован в холм, - невозмутимо продолжает Игорь, расхаживая по подвалу.

А я наконец открываю глаза.

И вижу запущенную железную комнатку, размером примерно с мою спальню у бабушки. Здесь нет окон, зато есть оборванные плакаты некогда популярных групп, на скотч приклеенные игральные карты, карандашные наброски Че Гевары и даже от руки нарисованный план, судя по надписи, московского квартала.

- А там что? - взбудораженно киваю на темную, не освещенную фонариком стену.

- Граффити, - Игорь взмахивает рукой. - Солнце. Может, оно уже выцвело от времени, но когда-то было ярко-желтым.

- Почему солнце?

Игорь присаживается на пол, и я следую его примеру. Тогда он отключает фонарь. Слышу, как тяжело Игорь вздыхает.

- Потому что группа наша так называлась. "Звезда по имени Солнце", в честь песни Цоя.

- Ваша? Группа? Музыкальная?

- И не только, - он печально смеется. - Мы на гитаре, конечно, играли. Но у нас, помимо этого, были еще свои законы и свои принципы. Мы были... типа бандой анархистов. Бодяга, помню, все с Че Геварой к нам лез и символом банды нашей назначить его предложил! У нас потом все футболки были с этими Геварами... Заброшки, помню, искали вместе с Венькой. Но это раньше, это пока мы еще бункер не нашли. Вот когда нас оттуда бомжи гнать стали - вот тогда мы и перебрались сюда, штаб секретный смастерили. Прикид у нас был, - снова смеется, - как в кино всяких эмо и панков показывают. Пирсинг, причесоны, все по правилам, мы даже ногти красили. Я, кстати, черный любил.

- Вы же из Крыма! - вылетает у меня, но я тут же прикусываю язык.

Даже в темноте ощущаю, что он смотрит на меня.

- А ты чего, сталкерством промышляешь? Откуда инфа?

- Мать рассказала, - брякаю.

- Екарный Касперский. Если я в Крыму родился, это ж не значит, что у меня здесь не было родственников, и я не приезжал к ним на лето.

- Извините, я, - вздыхаю, - не подумал.

Он замолкает. Щелкает зажигалкой, и я чувствую запах сладкого дыма. Его лицо, освещенное рубиновой звездочкой фильтра, выглядит сейчас особенно задумчиво.

- А сейчас что с группой стало? - подсаживаюсь к нему ближе и снова надеваю очки.

Он только фыркает.

- А чего, мы должны тридцатилетними дяденьками и тетеньками здесь собираться, чипсы есть и на гитаре лабать? Все выросли, всем не до этого стало, семьи появились. Это я просто тебе хотел наш бункер показать. Может, друзей бы сюда водил, песни бы какие брынчали, тоже банду б создали, хотя...

Его очередной вздох выходит еще тоскливее. Он мрачно затягивается.

- Ушли они, те времена-то, - заключает. - Субкультуры все исчезли. Мало кто сейчас из дома выбирается.

- Вы ж сами в интернете сидите.

- Так я разве спорю? В инете интересно! Фильмов - куча, общайся с кем хочешь, возможностей для рисования - уйма! Но временами...

Он гасит сигарету о бетонный пол. Окурок даже не смеет бросить, а бережно убирает в карман.

Снова зажигает фонарь. Складывает руки, будто держит гитару. Ударяет по невидимым струнам.

И хриплым, печальным голосом шепчет:

- Пластмассовый мир победил... Макет оказался сильней... Последний кораблик остыл. Последний фона-а-арик устал...

Ладонь замирает.

Унылым взглядом он окидывает плакаты и рисунки на бетонных стенах.

Изо всех сил жмурится, хлещет невидимую гитару и с болью кричит:

- А в горле сопят комья воспоминаний, о-о, моя оборона! Траурный мячик стеклянного глаза! О-о, моя оборона, солнечник зайчик дешевого мира, солнечный зайчик незрячего мира-а-а!

Его взволнованный, наполненный мукой голос обрывается так резко, будто только что кто-то вырубил звук. Последнее эхо растворяется в подвальной тишине. Я сглатываю, ошарашенно распахнув глаза.

- Вы... так классно поете! - пытаюсь неуверенно улыбнуться.

Горько усмехается.

- Ты еще не слышал, как я на гитаре умею!

- У вас есть гитара?

- Дома. И здесь тоже была, но сейчас от нее уже, наверное, ничего и не осталось. Как тебе наш штаб?

И я понимаю, что после рассказов Игоря о прошлом и после его траурной песни мое отношение к бункеру резко меняется.

- Он офигенный! Я бы хотел такое детство, как у вас!

- А тебе прям уже сорок лет? - усмехается и растягивает прокол в губе.

- Да кто сейчас захочет по заброшкам лазить, в бункере шифроваться, Цоя играть? Пацаны только поржут и все. В деревне может бы еще хоть как-то, но тут-то все городские и модные.

Он загадочно смотрит на меня.

Поднимается. Освещая себе путь, взбирается наверх, к двери.

- Уже стемнело, Дань. Желтого вообще не видно. Идешь? Я тебя за руку держать буду, не расшибешься.

- А чего, - иду к нему по ступенькам, - уже?

- Тебе еще доклад качать.

- Да утром скачаю! Ну Игорь! Ну чего вы как батька! А в вашей каморке распечатаю.

- В кабинете! Ночевать тут хочешь? Пожалуйста, ночуй, а я пошел ночевать дома.

Фыркнув, я беру его за руку и тоскливо оглядываюсь на неприметную дверку в холме. Игорь со скрежетом ее закрывает.

- Мы же еще сюда вернемся? - с надеждой спрашиваю.

А Игорь, загадочно ухмыльнувшись, начинает вести меня через уснувшую опасность...

***

- Да он как всегда на пол-урока опоздает, Дань, - смеется Яна на мои попытки хоть сегодня прийтись учителям по душе. - И он вообще незлой. Спрашивает только тех, кто руку тянет.

- Старый?

- Да нет, молоденький, помоложе Игоря Павловича твоего даже. Недавно к нам устроился, прямиком из педа.

- А зовут как?

- Родион Олегович, - Яна только начинает выгружать из портфеля учебники. Смотрит на меня и всплескивает руками. - А ты чего учебники в библиотеке-то не забрал?

- Я, - смущаюсь, - хотел с тобой. Я не знаю, где здесь библиотека. Спасибо, кстати, за домашку.

- Ой, вообще не за что! Доклад про Фарадея принес?

Уверенно похлопываю по рюкзаку.

- Все на месте, - улыбаюсь.

- Молоде-е-ец! - она радуется за меня с искренностью матери за своего ребенка. - Колобусю лучше не злить, а то сам знаешь. Она на тебя вчера так сильно орала!

- Я в курсе.

- Говорю, она вообще их не смотрит. Потихоньку подпишешь и на стол ей положишь, а она оценку пос... - она резко замолкает, потому что дверь класса приоткрывается. Но из проема показывается явно не учительская голова - и Яна облегченно выдыхает. - Ой, Охапка, ну ты и напугал... Уже выздоровел? Чего тебя неделю в школе не было?

Дверь скрипит, и в класс просачивается нескладная, не в меру высокая марионетка.

- Чего, Олегыча еще типа нет? - тихим, но одновременно звучным голосом спрашивает Охапка.

Криво улыбаюсь. А он даже чем-то похож на Джонни Деппа в фильме про шоколадную фабрику. То же гладкое темное каре, тот же острый нос и та же нескладность фигуры.

- Олегыча нет, а тебя чего, спрашиваю, не было?

- Да, - он закатывает рыбьи глаза, - с дядей это... Приемы типа учили. Дзюдо, всякое такое, а он силы не рассчитал, и... И, короче, хренакнул меня типа об стол.

- Он с дядей живет, - объясняет мне на ухо Яна. И спрашивает уже Охапку: - Он чего, опять напился?

- Дядя? Да не-е-е, причем здесь... А это ты, что ли, типа новенький? - он подходит к нашей парте и опирается о нее костлявыми руками.

Вцепляюсь в очки, чтобы их не дай бог снова не сорвали. Чуть сжимаю губы. Охапка пахнет чем-то неприятным, но чем - я понять не могу.

- А что бы я еще здесь делал, по-твоему? - пока не понимаю, дружелюбно ко мне настроен Охапка или враждебно, поэтому бдительность стараюсь не терять.

- Ну... это... типа привет, - его вишневые губы подрагивают и растягиваются в неуверенной улыбке. - Про тебя все типа болтают уже. Говорят, что ты из деревни... ты ж реально с деревни? Даниил, да?

- Данила. Из деревни.

- А компьютерщик наш - это типа твой батя?

- Отчим.

Охапка кивает.

И все-таки его прикид походит на мой. Тот же бесформенный свитер, из рукавов которого торчат острые пальцы. Тот же капюшон - не надетый, правда, на голову.

- Данька, а... - начинает Охапка, но закончить ему не дает паренек в пиджаке, который тенью проникает в класс.

Правда, скоро до меня доходит, что это не просто паренек, а учитель химии. Вот только учителя в нем не видел никто. Класс гудел и перешептывался, а Родион Олегович даже не обращал на это внимания.

Да и на меня он внимания не обратил, пока кто-то прямо не указал ему на новичка в классе.

- О, Данила... как-как? Решетников? А, Решетняк, я запомню! Ну прямо как химические решетки, - и он смеется. Никто, правда, его смех не поддерживает, и поэтому через несколько секунд он смущенно замолкает.

Яна, кстати, на разговоры со мной сегодня отвлекалась реже. Или это урок химии так на нее влиял. Или учитель химии.

- А домашнее задание у вас будет творческое, - объявляет Родион Олегович в конце урока.

И Яна, будто ожив, шепчет мне на ухо:

- Он всегда всякую легкотню задает. И иногда даже очень интересную!

- Еще один шанс получить пятисотку, - издаю смешок. Замечаю недоуменный взгляд Яны и дополняю: - С отчимом у нас сделка двухнедельная. Каждую мою оценку он на сто умножает и отдает деньгами.

Яна приоткрывает алый ротик от удивления и хочет уже что-то сказать, но ее перебивает голос Родиона Олеговича:

- А первому задание я дам выбрать Даниле Решеткину!

- А? - вздрагиваю.

По классу прокатывается смешок, а учитель, ни на йоту не разозлившись и не обидевшись, поясняет:

- Выбирай любое творческое задание по теме "Углеводороды". Можешь придумать сказку, стишок или сценку, чтобы в них отражалась тема параграфа. Можешь вообще сочинить песенку или...

- Можно я себе возьму сценку? - вдруг откуда-то сзади раздается низкий голос Охапки.

- Да, Костя, сейчас и до тебя дойдет очередь. Потерпи немного.

- Нет, я типа хочу взять в сценку именно Даньку! Ну, новенького!

Морщусь. Оборачиваюсь на него.

А Родион Олегович озадаченно спрашивает:

- Именно Данилу? А вы успеете до завтрашнего дня все придумать и отрепетировать?

- Да успеем, мы ж это... Мы ж у меня дома типа будем.

- Ну, если Данила согласен... - учитель переводит медовые глаза на меня.

Немножко охреневший от такого известия, я выдавливаю:

- Да мне... как-то все равно...

И учитель моментально записывает нас с ним в пару.

Я хочу поймать Охапку на перемене и спросить, какого лешего он впряг нас в одну повозку, но он постоянно от меня ускользал. То бегал за школу курить, то сидел в столовке, то, кажется, в туалете. А после уроков, когда я уже решил: это он выкинул специально, чтобы я парился за нас двоих - сам подошел ко мне.

- Почему сразу я? - в лоб спрашиваю у него, пока гардеробщица тащит мою ветровку.

Он хмурится. Ждет, пока я оденусь, берет за плечо и выводит за собой из школы.

- Да никто бы со мной больше не пошел, - хмыкает. - Кому я нахер нужен?

- Тебя серьезно так колышет сценка про углеводороды?

Он останавливается. Пронзительно смотрит на меня.

- Типа не хочу я один домой возвращаться, - криво улыбается.

- Дядя?

Он запинается. Мешкает, топчется на одном месте, прячет взгляд.

- Да он типа нормальный! - спешит заступиться Охапка. - Он... хороший мужик, просто... Короче, типа не в настроении сейчас. Вот.

- И где ты живешь? Я ж города совсем не знаю!

- Я тебя провожу! - с жаром убеждает Охапка и делает шаг ко мне. - И назад тоже!

Отступаю. Прячу лицо в тени капюшона.

- С чего ради я должен переться к тебе неизвестно куда и неизвестно к какому дяде?!

- Он нормальный!

- Да слышал я уже! Чего ж ты тогда очкуешь домой идти?

Я больше не могу топтаться рядом с этими пожелтевшими деревьями и решительно толкаю школьную калитку.

- Он тебя типа не тронет, Данька. Он с чужими людьми добрый. Тебе в лом или че? Со сценкой париться не будешь, халявную оценку получишь... Ну хочешь, я шоколадку тебе за это дам?

- Купил, - фыркаю.

Чего ж ты ко мне прицепился-то?! Я тебя вообще не знаю, почему я должен спасать тебя от какого-то бухого мужика?!

- Только ненадолго, - предупреждаю вымученно, а Охапка тут же зажимает своими клещами мне плечо и затаскивает в переулок.

Сто раз я успеваю пожалеть, что согласился. Сто раз я успеваю подумать: "А почему бы и нет?". Сто раз пытаюсь запомнить дорогу и сбиваюсь на очередном повороте. И сто раз отвращаюсь от вида злачных пятиэтажных построек, которые я раньше видел только по телевизору и к которым нас с Охапкой привела дорога.

А он входит в одну из таких, похожую на домик городской Бабы Яги. Где воняет кошачьей мочой, в квартирах слышна ругань, на стенах - зеленая облезлая краска.

И в одну такую дверь Охапка звонит.

А когда нам открывают и я сталкиваюсь с хозяином квартиры лицом к лицу - собираю все силы, чтобы сдержать испуганный вопль и не броситься отсюда прочь как можно скорее.