"Бог накажет"

Император Ли Минхо был ледяным совершенством. Его сердце, говорили придворные, выковано из северной стали, а взгляд способен заморозить пламя. Он правил железной рукой, и даже самые храбрые генералы опускали глаза в его присутствии. Женитьба на омеге была для него лишь формальностью — необходимостью для династии, знаком стабильности. Поэтому, когда совет выбрал Хана Джисона, сына обедневшего, но древнего рода, Минхо лишь холодно кивнул. Скромный, добрый, до ужаса жизнерадостный омега — идеальный сосуд для наследников. Не более.

Джисон вошел в императорский дворец, как солнечный зайчик, просочившийся сквозь тяжелые шторы. Он улыбался слугам, гладил дворцовых котов, приносил Минхо чай с мятой, потому что «слышал, у Вашего Величества бывает бессонница». Он пел под нос, расставляя цветы в опочивальне, и его звонкий смех эхом разносился по мраморным коридорам, раздражая Минхо больше, чем любой придворный заговор.

— Не смей трогать мои бумаги, — отрезал император, когда Джисон попытался поправить стопку указов на его столе. — И убери эту дурацкую вазу. Здесь не оранжерея.

Джисон не обижался. Он лишь мягко улыбался, сверкая ямочками на щеках, и говорил: «Простите, Ваше Величество. Я просто хотел, чтобы вам было уютнее».

«Уютнее». Минхо стискивал челюсть. Что за чушь.

Шли недели. Месяцы. Джисон по-прежнему встречал его у ворот дворца с теплым пледом, когда Минхо возвращался с холодной охоты. Он запоминал, какие блюда император ест молча (значит, нравится), а от каких отодвигает (значит, нет). Он тайком подшивал прохудившуюся императорскую мантию, которую никто из слуг не замечал. И каждый вечер перед сном он оставлял у дверей Минхо записку: «Спокойной ночи. Сегодня было облачно, но завтра обязательно выглянет солнце. Я в это верю».

Минхо читал эти записки с каменным лицом и бросал в огонь.

— Ты бесишь меня своей приторной добротой, — сказал он однажды, когда Джисон принес ему в кабинет свежие булочки, испеченные своими руками. — Ты — лишь статус. Игрушка для галочки. Перестань изображать любовь, которой нет и никогда не будет.

Джисон замер на мгновение. Его улыбка дрогнула, но не исчезла. Он поставил поднос, низко поклонился и тихо ответил:

— Я понимаю, Ваше Величество. Но мне не нужно изображать. Я просто… такой. Простите, если доставляю неудобства.

И ушел. А Минхо почему-то сжал подлокотник трона сильнее обычного. Он приказал себе не обращать внимания. И не обращал.

Он игнорировал, когда у Джисона поднялась температура — обычная омежья слабость. Не пришел, когда тот прождал его на ужин в честь их годовщины до полуночи. Отвернулся, когда омега, споткнувшись на лестнице, ушиб колено и все равно улыбнулся испуганной служанке: «Ничего страшного, не плачь».

Джисон не жаловался. Никогда. Он продолжал заботиться, словно у него был неиссякаемый источник нежности. Он гладил императорского коня, когда тот хромал. Он отдал свою новую шубу замерзшему мальчишке-конюху. Он даже пытался смешить хмурых стражников, рассказывая глупые истории.

И это бесило Минхо до зубовного скрежета.

— Почему ты не злишься? — бросил он как-то ночью, застав Джисона за штопкой его носков. — Почему не плачешь? Почему не требуешь положенного омеге внимания? Любой другой на твоем месте давно бы устраивал скандалы.

Джисон поднял на него свои лучистые глаза. В них не было ни обиды, ни надежды. Только тихая, почти болезненная нежность.

— А какой в этом смысл, Ваше Величество? Вы сказали, что не полюбите. Я вам поверил. Но я — это я. И я просто… люблю по-своему. Даже если меня не любят. Даже если это глупо.

Минхо сжал зубы. В груди кольнуло что-то чужое, незнакомое. Он подавил это чувство, как подавлял все последние годы. Он — ледяной император. Он не сломается. Никогда.

Он развернулся и ушел, громко хлопнув дверью. А за дверью, впервые за много месяцев, из глаз Джисона всё же скатилась одна-единственная слеза. Но он быстро её стер, улыбнулся своему отражению в темном окне и прошептал: «Завтра будет солнце. Я в это верю».

А император Ли Минхо стоял по ту сторону, прислонившись лбом к холодному камню, и повторял себе, как мантру: «Я никогда его не полюблю. Никогда. Он меня не сломает. Никогда».

И он не сломался. И не полюбил. Остался холодным и жестоким, как и прежде. А Джисон продолжал светить, даже когда его свет никто не хотел замечать. Такова была их странная, пустая, бесконечная зима во дворце, где один был вечной оттепелью, а другой — вечным льдом, который так и не растаял.

Однажды на улице был сильный дождь и Джисон бегал босиком по улице и пратял во дворец бездомных животных, хотя знал что Минхо терпеть не мог чужих животных, но он притащил уже около 10 животных если не больше.

Минхо стоял на пороге гостиной, медленно сжимая переносицу. Его взгляд скользил по мокрым, дрожащим существам, расположившимся на его паркетном полу. Три собаки, пять кошек, кролик и… это вообще птица? Он посмотрел на Джисона, с которого ручьями стекала вода, а лицо сияло счастливой, виноватой улыбкой.

— Ты притащил это в мой дворец, — голос императора был тихим, отчего становилось только страшнее. — Выметай всё. Немедленно.

— Нет... Минхо... Им холодно, дай хотя бы дождь переждать.—только перечил Джисон.

Минхо медленно перевел взгляд с мокрой дворовой кошки на Джисона. Его челюсть была напряжена.

— Я сказал — выметай. Это не обсуждается. Ты не в приюте, а в императорском дворце.

Он шагнул вперед, и животные испуганно прижались к омеге.

— Нельзя так! Они тоже живые, просто маленькие и беззащитные!—стоял на своём маленький омега.

Минхо остановился в шаге от Джисона. В его глазах — лед.

— А я — император. И моё слово — закон. Или ты забыл, с кем разговариваешь?

Он склонил голову, разглядывая мокрого, дрожащего омегу и его грязную «армию».

— У тебя ровно пять минут, чтобы убрать эту вонь из моих покоев.

— Они будут в моих покоях, я их выведу как только дождь закончится.—умолял Джисон, он не хотел, чтобы бедолажкам пришлось спать на улице под дождём.

Минхо прищурился. Тишина повисла в воздухе, тяжелая, как свинец.

— Твои покои — тоже мои. Здесь всё моё. Включая тебя.

Он сделал шаг назад, холодно усмехнувшись.

— Оставляешь — вышвырну всех лично. Вместе с тобой. Выбирай.

Джисон не вывел их, слишком упрямый.

Минхо открыл окно. Холодный ветер ворвался в комнату вместе с шумом дождя.

— Я предупреждал.

Он схватил первую кошку за шкирку.

— Стой! — Джисон бросился к нему, повис на руке. — Пожалуйста! Не надо!

Минхо стряхнул его, как назойливую муху.

— Убери руки.

Второе животное полетело следом. Потом третье. Джисон пытался заслонить их собой, плакал, умолял, но император был непреклонен.

Джимон упал на колени и закричал чо есть мощь.— Ты тварь!!! Чудовище!!!!!

Минхо замер. Его рука с очередным котенком застыла в воздухе. Он медленно повернулся к Джисону.

Впервые за всё время этот вечно улыбающийся омега смотрел на него с ненавистью. Со слезами, с дрожью в голосе. Но с ненавистью.

Минхо криво усмехнулся.

— Наконец-то. Показал истинное лицо. А то всё "доброта" и "милота"...

Он выкинул котенка. Не глядя. И закрыл окно.

— А теперь вон из моих покоев. Пока я не выкинул тебя следом.

Джтсон озверел и крикнул на него.— Ну выкидывай меня!

Минхо схватил Джисона за шиворот мокрой рубашки и потащил к окну.

— Как пожелаешь.

Он распахнул створку. Холодный ветер ударил в лицо. Джисон не сопротивлялся — только сжимал кулаки и смотрел прямо в глаза императора.

— Ну? — прошептал омега с вызовом. — Давай. Я не боюсь.

Минхо замер. Секунда. Другая.

Он резко отшвырнул Джисона на пол и отошел.

— Сгниешь в свинарнике. За неповиновение императору.

Он позвал стражу, не оборачиваясь.

Джисон перед тем как его увели прошептал:— Тебя бог за всё это накажет, еще вспомнишь мои слова.

Минхо усмехнулся, даже не обернувшись.

— Богов не существует. А если бы и были — они на моей стороне.

Стража вошла в покои. Джисона подхватили под локти. Он не сопротивлялся — только смотрел на Минхо с таким выражением, от которого у императора внутри что-то кольнуло.

Но он подавил это. Как всегда.

— Уберите его с глаз моих, — бросил он холодно.

Дверь закрылась. В опустевшей комнате пахло дождём и мокрой шерстью.

Минхо остался стоять у окна, глядя в серое небо. И почему-то не мог заставить себя пошевелиться.

Джисона кинули к голодным свнням и заперли.

Минхо сидел в тронном зале, когда ему доложили.

— Ваше Величество, омега в свинарнике. Прикажете перевести в подземелье?

Он холодно взглянул на советника.

— Нет. Пусть остаётся. Может, поймёт наконец, что доброта к грязным тварям не приводит ни к чему, кроме грязи.

Он взял перо, подписал указ. Рука не дрогнула.

Но через час он поймал себя на том, что смотрит в сторону окна, за которым идёт дождь. И вспоминает, как Джисон улыбался. Всегда улыбался.

Даже сейчас.

Минхо сжал перо так, что оно треснуло.

Свиньи были голодные и начали поедать омегу, а тот даже не сопротивлялся.

Джисона нашли утром.

Свиньи равнодушно разошлись по углам, когда стража ворвалась в загон. Омега лежал неподвижно. Слишком неподвижно. Его одежда была изодрана, лицо бледное, глаза закрыты.

Стражник побледнел и побежал докладывать императору.

Минхо выслушал донесение, не меняя выражения лица.

— Мёртв?

— Так точно, Ваше Величество.

На секунду — лишь на секунду — его пальцы дрогнули. Он медленно поставил кубок на стол.

— Уберите тело. И чтобы ни слухов, ни шепотков. Скажете — сбежал. Нашёл другого альфу. Всё.

Он поднялся и вышел в коридор. Шёл быстро, не глядя по сторонам. Зашёл в свои покои. Закрыл дверь.

Там, на столике у кровати, всё ещё стояла ваза с цветами, которую Джисон поставил в первый день. Уже засохшими.

Минхо смотрел на них долго. Очень долго.

А потом разбил вазу об стену и рухнул в кресло, уставившись в одну точку.

Богов нет. Точно нет.

Иначе они бы уже наказали.

Но наказание уже пришло. Только не огнём с небес — тишиной в пустых покоях, где больше никто не оставлял записок: «Завтра будет солнце».

После смерти Джисона дворец словно прокляли.

Сначала пал любимый конь императора — просто упал замертво посреди парада. Затем за одну ночь сгорела главная оружейная. Потом советники один за другим начали гибнуть от странных болезней.

Народ роптал. Шептались, что император убил своего омегу, и теперь боги мстят.

Минхо не спал. Он худел, пил, срывался на слугах. Дворцовые лекари разводили руками — никакой хвори, а силы уходят.

Однажды ночью ему приснился Джисон. Весь в грязи, в крови, но всё так же улыбался. И тихо сказал:

— Я же говорил. Бог накажет.

Минхо проснулся в холодном поту и впервые за много лет заплакал.

Но было уже поздно.

Он скучал по маленькому весёлому и доброму омеге, которого он же сам и убил, как тех животных, что кидал из окна.

___________________________________

Прошли десятилетия.

Империя превратилась в пустошь. Ни людей, ни зверей, ни травы. Только серая земля под серым небом.

Минхо остался один.

Он бродил по пустым коридорам дворца, где эхо разносило его собственные шаги. Спал на холодном полу тронного зала. Пил дождевую воду из трещин в камне.

Старость не приходила. Болезни тоже. Будто кто-то нарочно оставил его жить. Смотреть. Вспоминать.

В одной из комнат он нашёл засохший листок — ту самую записку Джисона. «Завтра будет солнце. Я в это верю».

Минхо сжал бумагу в кулаке и прошептал в пустоту:

— Не будет. Никогда.

Но на следующее утро солнце выглянуло впервые за много лет.

Слишком поздно. Для всех. И для него тоже.

____________________________________А вот такой конец. Будьте добрыми, ведь доброта это не грех и не слабость.____________________________________

Спасибо за прочтения работы, эта у меня первая. Я старалась, не судите строго.:)Извините если будут ошибки. Хорошего настроения!