64

‎‎В больнице Егора немедленно забрали на операцию. Время тянулось, и каждая минута была пыткой. Я была не в себе, просто… отсутствовала. Я помню только размытые лица, чьи-то голоса, холод кафеля. А потом появились они – мои родители: Андрей Васильевич и Наталья Эдуардовна.‎Отец, увидев меня, сжал губы в тонкую нить. Его взгляд был жестким, ледяным.‎— Едем. Прямо сейчас, — отрезал он, не давая мне возразить.‎— Куда? — я еле смогла выдавить это слово.‎— Подальше отсюда, — его тон не допускал пререканий. — Чем дальше, тем лучше.‎И он увез нас. В другой город. Все мои планы, учеба в институте – всё рухнуло в одночасье. Я мучилась. Каждый вдох, каждый выдох был пропитан переживаниями за Егора. Что с ним? Выживет ли он? Моя душа горела в агонии.‎Единственный способ узнать о нем хоть что-то – это через Кристину. Она писала, изредка звонила, осторожно сообщая новости. Скупые, обрывочные фразы, которые я цепляла, как утопающий за соломинку.‎Отец тем временем не унимался. Каждый день он возвращался к одной и той же теме, как будто это было самое важное в мире.‎— Эмили, ты должна подать на развод, — говорил он, его голос был холодным, как сталь.‎— Пап, сейчас не до этого! — я едва сдерживалась, чтобы не кричать.‎— До этого, Эмили! Очень даже до этого! Ты должна думать о своем будущем!‎— Какое будущее, если его может не быть?! — я смотрела на него, не понимая, как он может быть таким бесчувственным.‎Мама, Наталья Эдуардовна, старалась меня поддержать, обнимала, гладила по волосам.‎— Доченька, папа просто волнуется за тебя… — шептала она.‎— Он настаивает на разводе, мам! Разве ты не видишь, что Егор… Он почти умер! — слезы снова подступили к глазам. — Ему не до этого! Как я могу его сейчас мучить этим?!‎— Для развода нужно согласие двоих, Эмили, или заявление, — отец не отступал, его голос был монотонным, как у судьи. — Или… я могу устроить через суд. Без его согласия.‎— Нет! — Я вскинула голову, чувствуя, как внутри все сжимается. — Не делай этого! Он… он не заслуживает этого. Не сейчас.‎— И чего ты ждешь? Когда он очнется, чтобы сказать тебе "нет"? — он усмехнулся, и эта усмешка была наполнена горечью. — Или когда… — он не договорил, но я поняла. Когда он умрет.‎— Пап, не надо так! Я чувствую его боль! Ты не понимаешь!‎— Чего я не понимаю? Что ты натворила?!‎— Я… я люблю его… — я плакала, уткнувшись маме в плечо.‎Я чувствовала его боль, его слабость, его агонию, словно мы были связаны невидимой нитью. Я знала, что мне самой осталось недолго. Может быть, поэтому я и не хотела ничего решать без него. Если я умру, Егор хотя бы будет знать, что я не отказалась от него, не бросила, не предала в самый страшный момент. Развод – это было бы предательством. Я не могла.‎— Мам… мне так страшно… за Егора, — я шептала, прижимаясь к ней. — Он… он выживет?‎Мама гладила меня по волосам, ее глаза были полны сострадания.‎— Обязательно, доченька. Обязательно выживет. Он сильный…‎— А если нет? — мои слова вырвались почти беззвучно, но были наполнены вселенским ужасом. — Что тогда будет? Я… я не смогу…‎— Сможешь, милая, ты сильная, — но в ее голосе я слышала сомнение.‎Нет. Я не смогу. Я знала это. И это знание давило, сжимало меня, не давая дышать.