Рыжая

Суматоха в сознании. Давящий запах пота, земли и старого дерева. Она открыла глаза и тут же ощутила, как дыхание перехватило. Она судорожно рванула воздух, сердце колотилось где-то в горле. А потом... оцепенение. Полный, всепоглощающий ужас пустоты. В памяти — ни единой зацепки, только белый, звенящий туман.

Возле нее сидел парень. Рыжий. Со странными, будто нахмуренными даже в покое, бровями. Он просто смотрел, не двигаясь.

Инстинкт сработал раньше мысли. Она отскочила к стене хижины, сжалась в комок, все еще сидя на грубых досках койки, застеленной мешковиной.

— Кто ты? И... где я? — Голос сорвался на шепот, хриплый от неиспользования.— Я Галли, — ответил парень. Его тон был ровным, но в нем чувствовалась стальная пружина натяжения. — И ты в Глейде.— Что... что такое «Глейд»? — Она обвела взглядом убогое помещение: щели в стенах, пропускающие лучи пыльного солнца, простой деревянный стол, тишину снаружи, которую нарушали лишь редкие голоса и стук топора.— Место, где мы сейчас... живем, — он произнес это слово с какой-то горькой усмешкой, будто это была шутка с плохой концовкой.— Почему я... ничего не помню? Ничего, кроме имени? — Она вцепилась пальцами в край койки, пытаясь хоть за что-то зацепиться в этом плывущем мире.— Ты и не будешь ничего помнить. Так у всех.

Его слова прозвучали как приговор. Но в глубине белого тумана в ее голове что-то дрогнуло. Мелькнуло, как вспышка. Не память, а скорее... ощущение. Этот парень. Его черты. Только мягче, моложе, без этой тяжелой складки между бровей. И тепло. Чувство абсолютного, безусловного тепла и безопасности, связанное с ним. Оно пронеслось и растаяло, оставив после себя лишь острую, ноющую пустоту.

— Кэйтлина... — вдруг произнес Галли, и она вздрогнула, услышав свое имя в его устах. — Это твое имя.— Откуда ты можешь знать? Я же не говорила, — ее глаза сузились от подозрения и страха.— Твое? — Он медленно разжал кулак, который все это время был сжат. На его загрубевшей ладони лежал маленький серебряный кулон в форме спирали, висевший на тонком, почти рвущемся кожаном шнурке. — Это было у тебя на шее.Она машинально потянулась к своей шее — она была пуста.— Кулон... И что? — спросила она, не понимая.— Там была записка, — его голос стал тише, почти механическим. — Внутри, в миниатюрном отсеке. На клочке бумаги было написано: «Кэйтлина». Значит, оно твое.— Да... — выдохнула она, и это было похоже на капитуляцию. Ее имя. Единственная твердыня в рушащемся мире.

Галли протянул кулон. Его пальцы слегка дрогнули, когда их кончики ненадолго коснулись ее ладони. Она взяла его и сжала в кулаке. Металл был теплым от его руки. Она нервно перебирала гладкую спираль, будто пытаясь нащупать в ней ответы.— Может... может, ты мне уже расскажешь, что тут происходит? — в ее голосе прозвучала мольба, которую она сама ненавидела.Галли молча встал. Его высокая, поджарая фигура на мгновение заслонила свет из двери.— Пойдем, — бросил он через плечо и вышел.

Кэйтлина спрыгнула с койки, ее ноги подкосились, но она удержалась, ухватившись за косяк. Сердце все еще бешено колотилось. Она вышла вслед за ним — и мир обрушился на нее во всей своей нелепой, невозможной реальности.

Огромная, зеленая поляна, окруженная со всех сторон не просто деревьями или холмами — а монументальными, циклопическими каменными стенами, уходящими ввысь так высоко, что голова шла кругом. Стены были покрыты мхом и плющом, но их искусственное, рукотворное происхождение не вызывало сомнений. Это была гигантская коробка. Тюрьма под открытым небом.

Вокруг кипела жизнь, странная и обреченная на вид. Парни ее старше носили бревна, разводили огонь в яме, возделывали огородные грядки. Все они бросали на нее быстрые, оценивающие взгляды — ни враждебные, но и не дружелюбные. Скорее, усталые. Кто-то просто покачал головой, увидев ее растерянное лицо.

Они ходили так почти час. Галли вел ее неторопливо, без эмоций, как экскурсовод по аду. Его рассказ был сухим и лаконичным, отточенным, как клинок.

— Это Глейд. Наше поселение. Его границы — те стены. Каждое утро, с первым лучом солнца, каменные ворота в стенах открываются. Каждую ночь — закрываются. Тот, кто не успел вернуться к закрытию, остается снаружи на всю ночь.— Почему? Что там ночью? — спросила Кэйтлина, вглядываясь в темный проем одного из проходов.— Гриверы, — одно это слово, произнесенное Галли с ледяной твердостью, заставило ее похолодеть. — Механические твари. Быстрые. Смертоносные. Они патрулируют Лабиринт. Ночью — особенно активны. Никто не выживал вне стен больше одной ночи.

Он показал ей сады, где мальчишки с серьезными лицами копались в земле; кухню с огромным котлом, откуда пахло какой-то простой похлебкой.

Правила. Их было много. Работать по способностям. Слушаться лидеров. Не совать нос в Лабиринт, если ты не Бегун. Бегуны... Галли кивнул в сторону группы поджарых, собранных ребят у входа в один из проходов. Они что-то оживленно обсуждали, чертя палками на земле сложные схемы.— Их работа — исследовать Лабиринт. Искать выход. Составлять карты. Они — единственные, кому можно за стены. И единственные, кто знает, что там, за следующим поворотом.— А выход есть? — тихо спросила Кэйтлина.Галли резко обернулся к ней. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который она угадывала за его каменным спокойствием — яростный, почти фанатичный.— Выход? — он фыркнул. — Выхода нет, Кэйтлина. Лабиринт меняется. Каждую ночь. Стены движутся. То, что было проходом вчера, сегодня — глухая стена. Наши Бегуны бегают три года. И ничего. Нет выхода. Есть только Глейд. И наши правила. Они — то, что держит нас в живых. Поняла?

Она кивнула, не в силах выдержать его взгляд. Его вера в этот тюремный порядок была пугающей.

День клонился к вечеру. Солнце скрылось за исполинской стеной, отбросив на поляну длинные, искаженные тени. Галли привел ее к домику, похожему на тот, где она очнулась.— Это твое. Пока что. Завтра определим, в какую группу ты годишься. Не высовывайся. Слушай, что говорят. И помни про правила.

Он уже собирался уйти, когда Кэйтлина, все еще сжимая в руке кулон, не выдержала.— Галли... А ты? Кто ты тут? Просто... гид для новичков?Он остановился, не оборачиваясь.— Я — куратор Строителей. Я отвечаю за стены, за укрепления, за то, чтобы эта наша крепость не развалилась.В его голосе звучала непоколебимая уверенность. 

Оставшись одна, Кэйтлина зашла в хижину. Убогая, пустая. Она села на койку, снова ощутив приступ паники. Но теперь это был не страх пустоты, а страх наполненности. Страх этого места, этих правил, этих стен. И странное, неуместное чувство... доверия к тому рыжему парню с тяжелым взглядом. Оно жило где-то глубже памяти, в клетках тела, в едва уловимом ритме его голоса, который отзывался чем-то теплым и потерянным.

Она разжала кулак. Серебряная спираль блеснула в скупом свете угасающего дня. Кэйтлина нашла почти невидимый шов, нажала ногтем — и крошечная крышечка отскочила. Внутри, действительно, лежал свернутый в трубочку пожелтевший клочок бумаги. Она вытащила его дрожащими пальцами и развернула.

Надпись была кривой, торопливой, будто писали в темноте или в страшной спешке: «Кэйтлина. Доверяй Галли. Он твой якорь. Он спасет. Или погубит. Помни. И еще одно, не знаю поможет или нет, код: 7 1 5 2 6 4 8 3 ».

Она замерла, чувствуя, как холодная дрожь пробегает по спине. Это было не просто имя. Это было послание. От нее самой? От кого-то другого? «Он твой якорь». Якорь в этом море безумия. «Он спасет. Или погубит». И что за код?

Она подняла глаза и посмотрела в узкое окошко на темнеющий Глейд, на фигуры парней, собирающихся у костра, на непроницаемые, темные проходы в стенах. Где-то там ходил Галли, ее «якорь», человек, верящий только в стены и правила. Человек, в чьих глазах она мельком увидела нечто большее, когда он говорил о ней новоприбывшей. Что-то болезненное и яростно-защитное.

Кэйтлина снова сжала кулон в ладони. Металл впивался в кожу. Она ничего не помнила. Но теперь у нее было имя. Была загадка. И был Галли. А вокруг — бесконечный, меняющийся каменный Лабиринт, тихо скрежещущий своими плитами в наступающих сумерках, готовясь к ночной охоте.

Первый день в Глейде подходил к концу. И где-то в глубине одной из темных, каменных щелей, механизм пришел в движение, и пара металлических клешней тихо щелкнула, нацеливаясь на запах новой жизни, страха и непредсказуемости, который принес с собой в их упорядоченный ад этот новый, хрупкий элемент — девушка по имени Кэйтлина.

Время в Глейде текло по-особенному: медленно, как густой сироп, но при этом недели сливались в месяцы с пугающей быстротой. Кэйтлина стала частью механизма. Её определили в садоводы — её руки, не помнящие себя, с удивительной нежностью ухаживали за побегами. Работа успокаивала, давала иллюзию цели.

Галли был рядом, но всегда на расстоянии. Он был её якорем, как говорила записка. Суровым, непоколебимым, часто раздражающе упрямым. Он следил, чтобы она не нарушала правила, чтобы не подходила слишком близко к воротам Лабиринта, чтобы вовремя уходила с общего поля, когда на неё слишком пристально смотрели. Его забота была похожа на тюремную опеку, но в его глазах, когда он думал, что она не видит, плескалась настоящая, неистовая тревога. И что-то ещё. Вина? Она ловила себя на том, что ищет в его чертах то самое «младшее» лицо из смутного ощущения, но оно не появлялось. Только складка между бровями становилась всё глубже.

Она пыталась разгадать код из записки — 7 1 5 2 6 4 8 3. Перебирала числа на стенах, на ящиках с припасами, в расположении коек. Ничего. Это была тихая навязчивая идея, её личный, никем не разделяемый бред.

А потом прибыл Томас.

Мир Глейда перевернулся с ног на голову в тот же день. Новенький, который не боялся. Который побежал в Лабиринт, чтобы спасти Бегунов. Который нарушил все мыслимые правила и... выжил. Кэйтлина видела, как Галли буквально кипел от ярости. «Он всё разрушит! — шипел он ей, сжимая кулаки так, что кости белели. — Его безумие заразит всех! Он приведёт к гибели!» В его словах был страх не только за порядок, но и за неё. Это она чувствовала кожей.

Затем появилась Тереза. Девочка в коробе. Последняя капля. Глейд погрузился в паранойю. А Галли — в мрачную решимость. Он стал собирать вокруг себя тех, кто боялся перемен, кто цеплялся за старые правила как за спасательный круг. Кэйтлина видела, как он меняется, как его ярость кристаллизуется во что-то твёрдое и опасное.

Их последний серьёзный разговор произошёл у края Запретной зоны, куда он запрещал ходить даже ей.— Он найдёт выход, — неожиданно сказала она, глядя на то, как Томас и Минхо о чём-то спорят у карт Лабиринта.Галли резко обернулся.— Выхода нет! — его голос был хриплым от сдавленной ярости. — Есть только то, что мы построили здесь. Безопасность. Порядок. Я не позволю этому шанку всё снести!— А может, этот порядок — и есть ловушка? — вырвалось у неё.Он схватил её за локоть, не больно, но очень крепко. Его глаза горели.— Ловушка — там! — он ткнул пальцем в сторону тёмного прохода. — А здесь мы живы. Ты жива. Пока все соблюдают правила.В его взгляде она прочитала мольбу. Он не просто защищал Глейд. Он пытался выстроить непробиваемую стену между ней и хаосом.

Но стена дала трещину. Томас и Тереза нашли в Запретной зоне пусковой механизм, откопали часть правды. Глейд раскололся на два лагеря. Атмосфера накалилась до предела. В воздухе пахло грозой и кровью.

Сумерки были неестественно тихими. Кэйтлина не могла уснуть. Код вертелся в голове — 7 1 5 2 6 4 8 3. Она вышла из хижины. И вдруг, будто щёлкнуло. Она побежала вдоль стены, спотыкаясь в темноте, пытаясь сопоставить числа с физическим миром.

Она не услышала шагов сзади. Не почувствовала присутствия, пока ледяное острие не пронзило ткань рубашки и не впилось ей в спину, чуть ниже лопатки.

Боль была ослепительной, белой и горячей. Она вскрикнула, больше от неожиданности, чем от ужаса, и рухнула на колени. Через плечо она мельком увидела убегающую тень, сливающуюся с ночью. Предатель. Свой. Кто? Почему?

Из раны хлестало тепло. Она попыталась встать, но ноги не слушались. В глазах потемнело. «Галли, — подумала она с кристальной ясностью. — Он сказал, что опасность снаружи. А она пришла изнутри».

Она поползла. Не к хижинам, не за помощью. Инстинкт гнал её прочь, от этого места предательства. К тёмному зеву Восточных ворот, которые ещё не успели закрыться на ночь. Лабиринт. Безумие. Но там, в этом хаосе камня, возможно, была правда, которую она почти разгадала. Или просто конец. Лучше конец в Лабиринте, чем смерть в Глейде от руки того, кого считал своим.

Она вползла в каменный проход, оставляя на камнях тёмный, липкий след. За её спиной с грохотом, окончательным и бесповоротным, захлопнулись ворота. Глейд отрезал себя от неё. Навсегда.

Боль стала тупой, всепоглощающей тяжестью. Она лежала в нише, прижавшись к холодному камню, сжимая в руке кулон. Код больше не имел значения. Важен был только голос, который звучал у неё в голове. Голос Галли, суровый и надтреснутый: «Держись, Кэйт. Держись за правила». Но правила умерли. Умерли в тот момент, когда нож вошёл ей в спину.

Она не знала, сколько прошло времени. Часы? Минуты? Внезапно каменные стены вокруг затрещали, заскрежетали, приходя в движение. Ночь. Смена Лабиринта. Она зажмурилась, прижавшись лбом к шершавой поверхности. Где-то в новорожденных проходах послышался металлический скрежет. Множественный. Приближающийся.

Она открыла глаза. Из тьмы на неё надвигались они. Механические твари, похожие на гигантских пауков, сбившиеся в стаю. Их щупальца и лезвия поблёскивали в тусклом свете, пробивающемся сквозь щели высоко-высоко над головой. Гриверы.

Страх ушёл. Осталась только пустота и странное спокойствие. Она с трудом поднялась на колени, всё ещё сжимая кулон. Не для того, чтобы бороться. Просто чтобы встретить это лицом к лицу.

Первый гривер рванулся вперёд. Она увидела отражение своих широких глаз в полированной металлической пластине его «головы». В этот самый миг, сквозь рёв механизмов и скрежет камня, ей почудился отчаянный, разорванный крик со стороны Глейда. Знакомый голос. Рычащий одно-единственное слово. Её имя.

Но было поздно.

Острое, нечеловечески сильное лезвие пронзило её грудь, вырвав последний вздох. Не больно. Только холод. Всепоглощающий холод, идущий изнутри.

Её тело обмякло и рухнуло на каменный пол. Серебряный кулон выскользнул из разжавшихся пальцев и, звякнув, откатился в сторону, где его мгновенно раздавила движущаяся стена.

А в Глейде, Галли замер с открытым ртом, его крик застрял в горле. Он не видел, но знал. Знать было хуже. Связь, та самая, что была глубже памяти, тупая и животная, оборвалась. В его тщательно выстроенном мире из правил и стен появилась дыра. Дыра размером с сестру. И он понимал, что ничто — ни порядок, ни стены, ни его ярость — никогда не заполнит эту пустоту.

Кэйтлина умерла в Лабиринте в тот самый день, когда Томас, ведомый кодом в её кулоне, который он так и не узнал, и отчаянной яростью Галли, которая лишилась своего смысла, нашёл выход. Она стала той самой жертвой, на которой перемололись старый порядок и новая надежда, оставив после себя только тишину и горькое послевкусие свободы, оплаченной её жизнью.