Страница 44 - ЦЫПЛЕНОК Пятница

Неловкая тишина. - Я помню, - отвечает Соня. - В субботу я буду тебя выгуливать.

От последнего слова в груди у меня сладкий холодок. Но это, Шиши, только начало. Соня спрашивает: - Поговоришь со мной, пока я лежу в ванне? Я кусаю губы от радости и накрываюсь с головой одеялом. - Я тоже хочу в ванну... Сладкое молчание. И вдруг, Хозяйка шепчет: - Со мной? Ноги сводит от счастья, малыш. Я слышу шум воды и шелест пакетиков с цветной солью. Я слышу как она сбрасывает трусики, пробует воду ножкой - горячо - и всё равно забирается. Я слышу как пена рваными облачками покрывает красную грудь любимой. Это невозможно слышать, но я слышу.

- Матильда... - говорит хозяйка. - Расскажи мне что-нибудь? - Рассказать? Мне нечего, Шиши. Моя жизнь окрасилась совсем недавно. - Про школу, - говорит Соня. - Только не молчи. И я повинуюсь. Я говорю о школе, о маме и Жераре. Я рассказываю про детство и понимаю, что оно мне совсем не нужно. Я признаюсь Соне. Я говорю ей, что у меня нет никого дороже, что она мой лучик, моё солнышко. Я говорю целый час. И всё это время моя хозяйка нежно мурчит и стонет. Она просит только об одном: - Не останавливайся, Матильда...

~~

В блядской школьной раздевалке стены пахли юным горем и разбитыми сердечками. Девочки там плакали. Чем стены пахнут в универе, ты скажешь мне через минуту. Я не слушаю о чём пиздят курицы вокруг. В голове у них ботокс, солярий и спортзал. Ещё я стараюсь не оставаться с ними наедине, стараюсь не говорить с ебанушками, мало ли, вдруг это передаётся воздушно-капельным. До начала пары еще пару минут. В раздевалке остались я, Туровская, и две её шкуроватые подружки. Надо съёбывать. К тому же, эта блядина начала говорила про щетину и крепкие руки Льва Николаевича. Она громко объявила: - Я хочу сделать ему минет. У меня задрожали пальцы. Шнурки на кедах не хотели держаться, потому я решила завязать их в зале. Вещи в пакет, в шкафчик, под замок. Шаг к выходу. - Девочка, - голос за спиной. - Как тебя зовут? Зачем я стою? Зачем поворачиваюсь и тихо отвечаю: - Матильда. Туровская подходит ближе. Ядовитые зеленые глаза, вытянутое лицо, скулы, острые брови и орлиный нос. Она выше меня на голову. - Матильда, - повторяет она. - Ты отсосала бы нашему физруку? - Нет. - Не любишь взрослых? - Не люблю. Её подружки прыснули от смеха. Это напоминает мне школу, Шиши. Красных муравьев и Симу. - А этот... - говорит Туровская. - Ваш беленький староста. Как его зовут? - Не помню. Её рот застывает в улыбке. Если бы Усик увидел такую улыбку - закрыл бы её на год. Туровская шагает ближе и я замечаю, что у неё проколота уздечка: из-под верхней губы выглядывает золотой полумесяц. - Дима зовут, - подсказывает она. - Ты бы отсосала своему старосте? «Тише, Матильда». - Нет. Я прижимаюсь к стене, а она над самым ухом. - Так ты девочек любишь? Стены дрожат. Я закрываю глаза на пару секунд, а когда открываю их, то понимаю, что Туровская внизу, что она завязывает мне шнурки. Один кед, другой, и снова вырастает перед лицом: - Цыпленок, ты чего молчишь? Я не могу говорить. Сердце прыгает. Я смотрю на дверь, но вместо двери опять два зелёных глаза. - Ляжешь со мной? - шепчет она. - Расскажешь мне про школу? Поехали ко мне, цыпленок, у меня большая ванна. Я буду твоим лучиком. Хочешь? В глазах темнеет. Я закрываю голову и сползаю вниз по стене. От смеха блядей у меня гудят ребра и уши. Я дрожу через пять, десять, пятнадцать минут. Я дрожу, даже когда из зала доносится знакомый голос учителя. Там перекличка. Там родной свисток. А я где? А я в раздевалке, Шиши. Наверно, это давление. Погода. Я всё ещё держусь за голову. И смотрю на белый кафель с красными пятнами крови.