10. Арман. Битва - 1

Он ждал, как всегда, в тени. Смотрел бесцветным взглядом, когда ему отдавали приказы, спокойно позволил себе подчистить память и даже не шелохнулся, когда его оставили одного.

Нет, все же идиоты в слугах это опасно. Если бы этого дурака поймали раньше, это могло бы закончится плохо. Для всех.

А теперь, может, послужит хоть чему-то.

***

Ночь кутала все вокруг в тишину, свет светильников золотил белоснежные стены, горы родового герба над дверьми, а внутри Армана, не находившего себе места в душных покоях, билась тьма. Его заперли! Как нашкодившего ребенка! «Чтобы успокоился и не наделал глупостей», — сказал стоявший у дверей дозорный.

Даже через окно не уйдешь? Расцвела едва заметной сеткой по стеклу паутина магических рун, и Арман понял: не выпустят. Трупом на дороге лягут, а не выпустят! Не дадут ни вытянуть из этой ловушки брата, ни высказать принцу все, что о нем думает!

Миранис как разбалованный ребенок! Ребенок, которому всегда и все было можно. Это Миранис чуть не угробил Эрра, это Миранис со своим эгоизмом! Эрр... Эрр же как всегда... позволил себя ранить! Идиот блажной!

Арман ударил кулаком в стену и вздрогнул, услышав тихий голос Нара:

— Думаю, тебе и в самом деле лучше успокоиться. Ни принц, ни телохранители не хотят тебе зла. И... брату твоему не хотят. Не верю, боги, искренне не верю, что этому позволят повториться.

— Ты видел, в каком он был состоянии, — зарычал Арман. — Видел. И осмеливаешься меня успокаивать!

Зверь просился наружу, но превращаться нельзя. Иначе барс сиганет в окно, не обращая внимания на сеть сигнальных рун, и тогда за погоню возьмутся высшие маги. Убить, может, и не убьют, а вот стыда на всю Кассию не оберешься.

— Это все чужое воздействие, мой архан.

— Чужое воздействие? — усмехнулся Арман, глядя на парк за окном, увитый гирляндами огней. — Это всего лишь страхи Мираниса, увеличенные магией. Его ревность. Его нежелание видеть рядом кого-то, кто лучше. Как будто я не знаю собственного принца. Эгоистичная, не думающая о других сволочь!

Хуже — друг, который должен был знать, что делает. Должен был знать, что Арман не позволит тронуть брата, а все равно... Боги...

— И твой принц, — аккуратно поправил Нар. — Тот, в руки которого твой брат отдал свою жизнь.

Нет, которому Арман глупо отдал брата. Но это скоро изменится...

— И это я исправлю. Видят боги... — выдохнул Арман и замер, услышав стук в дверь.

Тюремщики стучат, прежде чем войти в камеру? Смешно. Но раньше, чем стих ненавязчивый стук, Арман выпрямился, жестом подозвал Нара, чтобы тот поправил его одежду, и проверил окружающие щиты: хватит уже другим видеть его слабости! Приглушив светильники, он опустился в кресло и вздрогнул, когда на пороге убранной в белое покои появилась хрупкая фигурка...

Ночью? В его покоях? Внезапно...

Арман медленно поднялся, сразу забыв о своей гордости. Он не видел ее так давно. Он предпочел забыть о ее существовании. Он навещал ее крайне редко, крайне неохотно и только по делу. Он окружил ее через слуг заботой, потому что она... именно она осветила последние дни его отца. Но Арман ее ненавидел, ведь она на много лет отобрала у него семью и брата...

Его мачеха. Сестра виссавийского вождя. Гордая, прекрасная в свои тридцать девять, Астрид. Он слышал, что много кто и теперь добивался ее благосклонности. Много кто слал ей подарки, обманувшись яркой, необычной красотой. И все остались ни с чем...

Астрид не хотела второй раз выходить замуж. Астрид заперлась в своих покоях, среди книг и рукоделий. Астрид, казалось, довольствовалась лишь обществом дочери и часто навещающего ее сына. Астрид в первый раз пришла к Арману сама.

А еще Арман слышал, что Астрид часто навещала гроб отца. Долго стояла перед хрустальным саркофагом на коленях и что-то шептала... и Арман убил бы первого, кто бы осмелился подслушать ее шепот... Первого, кто осмелился бы ее оскорбить или обидеть.

Он ненавидел ее, да, но Астрид была женой его отца. Женщиной под защитой Армана. И даже самому себе Арман не позволял ее ранить.

Гибкая, стройная и высокая, с распущенными, а не собранными по последней моде под сетку темными волосами, она была ярким цветком среди изящных и таких ненастоящих придворных архан. Двигалась мягко, бесшумно, будто плыла по воздуху, смотрела с несвойственными женщинам гордостью и уверенностью, и чуть пухловатые, как и у сына, губы ее частенько складывались в ироничную улыбку.

Астрид боялась служба, повиновалась ей беспрекословно. Астрид когда-то боготворил, чуть ли не на руках носил, отец. И Арман... когда-то... боготворил... в давнем, полном солнца детстве, где мачеха была его единственной опорой. Где в ее объятиях Арман выплакивал смерть отца. Где ей взахлеб рассказывал об успехах в школе и на тренировочном дворе, и видел в ее глазах столь сладостный огонек гордости.

Да, она гордилась им! Она наняла для него лучших, невыносимо строгих учителей. Она была рядом всякий раз, когда Арману казалось, что он не выдержит. Она была его звездой, к которой Арман так отчаянно в детстве тянулся... и так боялся ее потерять.

И она же с такой легкостью все разрушила...

— Рад вас видеть, матушка, — поклонился Арман и сделал Нару знак выйти.

Арман осторожно провел Астрид к удобному креслу, в котором сидел так недавно, и сел напротив, радуясь преграде меж ними в виде невысокого, изящного столика с витыми ножками. Подав Астрид вазу с только что собранными, еще мокрыми от росы, персиками, Арман спросил, стараясь убрать ледяные нотки из голоса:

— Чем обязан вашему приходу?

Астрид взяла один из персиков, повертела его в тонких пальцах, и ответила:

— Слышала я, что ты воспротивился воле повелителя... и захотел отказаться от должности старшого дозора.

Значит, вот зачем она пришла? Побоялась за свое тепленькое местечко в замке.

Сразу стало легче и понятнее. И в то же время кольнуло душу разочарование, впрочем, чего Арман ожидал? Любви? От мачехи... среди архан немногие любили даже своих детей, а уж пасынка...

— Я не думаю, что вас это должно беспокоить, матушка, — мягко ответил Арман. — Наш род достаточно богат и достаточно силен, чтобы не бояться гнева повелителя.

— Наш род, — тихо поправила Астрид, — это я, твой брат, твоя сестра и ты. И никто из нас не боится гнева Деммида, тебе хорошо бы это уяснить, мой мальчик. Но все же тебе ли не знать, что богатство и власть мы получили за верную службу нашему повелителю.

Арман вздрогнул. Мачеха права и неправа одновременно. Да, Арман верно служил повелителю и его наследнику, но... никогда не прислуживал. И не был их рабом. Все, что он делал, он делал согласно своему выбору, согласно своему понятию о правильном, мог пожертвовать всем..., но не братом.

— Эта верность слишком дорого нам стоила, — сквозь зубы ответил Арман, и сразу же пожалел о своих словах: Астрид побледнела вдруг, встала и подошла к окну, все так же перебирая в пальцах желтый шарик персика. И в полумраке покоев она показалась вдруг такой молодой, такой беспомощной...

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Мне так бы хотелось, чтобы все было бы иначе, видит богиня, так бы хотелось! Но и у тебя, и у меня, и у Рэми... на самом деле никогда не было выбора. Мой сын... родился наследником Виссавии, ее благословенным и любимым сыном. И с самого его рождения отец видел в Рэми наследника... хотя у меня и было двое братьев.

Было? Как же! Арман не преминул чуть язвительно напомнить:

— У вас все еще есть брат.

В глазах Астрид сразу же поселилась та самая печаль, которая частенько омрачала взгляд ее сына. Эрра. Но если печаль Эрра Армана сразу разоружала, то Астрид аж так беречь не хотелось...

— Эл... Элизар... — тихо прошептала она. — Несчастное, запутавшееся дитя...

Ох уж эти женщины... почему они всегда и во всех видят детей! Почему они всех и всегда жалеют! В особенности эти виссавийки! Лия, наверное, тоже пожалела бы... Эрр... брат тоже мог бы пожалеть, если бы перестал обижаться на свою богиню.

Виссавия, великая и мудрая, почему-то остановила Рэми и не дала ему убить Алкадия. Их врага. Врага, который теперь чуть было Рэми и не уничтожил! Арман вздохнул и, откинувшись на спинку стула, сказал:

— Он старше меня и давно мужчина. Мужчина, который достоин не уважения, а жалости... не совсем мужчина.

Персик выпал из пальцев Астрид, покатился по белоснежному ковру, и Арман нагнулся, чтобы поймать золотистый шарик, когда она тихо сказала... совсем не то сказала, что Арман ожидал услышать:

— Когда я тебя увидела в первый раз... ты был очень болен. Маленький котенок на руках твоего отца, который только что потерял мать... ты обернулся тогда и не хотел вновь становиться человеком, только боль в золотых глазах, непонимание было человеческими... и ты мяукал, хрипло, бесконечно, так, что сердце разрывалось..., а когда я взяла тебя... вдруг успокоился и заснул на моих руках. Твой отец, измученный твоей болезнью и смертями своих людей... посмотрел на меня с такой благодарностью... наверное, тогда я и влюбилась. В вас обоих.

За окном колыхнулась вуаль туч, мягким уютом светились светильники, а Арман вздрогнул, не понимая. Но мачехи не прервал. Слушал... все еще не веря в услышанное.

— Женой твоего отца должна была стать моя сестра..., но сбежала от него перед самой свадьбой. Отец рвал и метал, я — была счастлива, ведь я должна была занять ее место. Место о котором давно и страстно мечтала! И... твой отец, кажется, тоже... до сих пор помню, как нежен и внимателен он был. До сих пор не могу поверить, что его рядом нет и уже никогда не будет. До сих пор помню, как ты бегал за мной хвостом и не мог оторвать от меня ревнивого взгляда... ты ревновал даже к Алану. Ты называл меня «Рид», и рычал на каждого, кто пытался ко мне подойти. А потом ты вырос... и, наверное, перерос свою любовь к мачехе. У тебя появились друзья и твой... обожающий тебя братишка...

— Только не говорите, что вы меня любили, Астрид, — усмехнулся Арман. Не могла она любить, эти виссавийцы вообще никого не любят, кроме своего ненаглядного вождя и своей богини... никого...

— Любила? — с полузабытой ласковой улыбкой переспросила мачеха, и в глазах ее промелькнула... нежность? — Я и теперь люблю. Как я могу не любить сына Алана? Моего белокурого котенка с золотистыми глазами?

Бред какой! Арман смял в пальцах несчастный персик и медленно поднялся. Он не верил. Не хотел верить. Он не понимал, о чем она говорит, и почему именно сейчас? На самом деле боится, что он пойдет против повелителя? Настолько боится, что решила притвориться любящей мачехой?

Увы, Арман уже давно не дитя, которое способно в это поверить. Которому нужна материнская любовь. Он верил в нежную привязанность Лии, верил в твердую, братскую любовь Рэми, а вот в то, что мачеха его любила...

Ради богов, вот зачем эти игры? Это притворство?

— Вы меня бросили, Астрид, — без былой улыбки сказал Арман, мечтая скорее закончить этот ненужный им обоим разговор. Опасный разговор.

— Нет, мой мальчик, — ответила Астрид, заглядывая ему в глаза. Смело и открыто. И во взгляде ее Арман прочитал то же опасное упрямство, что частенько читал в взгляде Рэми. Ту же искренность... Боги... — Я не бросила тебя, а оставила одного. Но ты должен понять, ты уже достаточно взрослый, чтобы понять. Рэми надо было спрятать, среди рожан, в темном лесу... и ему было там хорошо. Спокойно. Но ты... ты рожден гордым арханом. Ты рожден, чтобы править. Чтобы вести за собой людей. Ты бы зачах в этом покое... помнишь, как тебе нравилось учиться в магической школе, быть там лучшим? Помнишь, как ты возненавидел меня, когда пришлось вас, сыновей, забрать в затерявшееся в лесу поместье!

— Ты могла бы объяснить... — выдохнул Арман.

— Объяснить что? Что тебе, у которого было все, придется вдруг жить в тесном деревенском домике? Подчиняться какому-то не сильно умному архану или лишенному дара старейшине? Рэми смог, потому что не помнил, кто он на самом деле. Лия смогла, потому что она девушка и была слишком мала, чтобы что-то понять... ей хорошо там, где ее близкие. Я смогла ради Рэми и Лии. А ты... ты, уже тогда познавший власть, ты бы смог? Или бы ты хотел забыть все, чего тогда уже добился, чтобы последовать за братом? Простил бы ты нам такую жертву? Да и нужна ли была эта жертва?

И Арман отвел взгляд, поняв вдруг, что в ее словах много проклятой правды. Ему всегда нравилось быть арханом. Всегда нравилось ощущать бремя власти, ответственности в его руках, которая помогала и карать, и спасать. Всегда нравилось служить повелителю... боги, всегда!

А в лесу, где столько лет прожил Рэми... что он бы делал? Гонял бы волков по кустам с местными рожанами? Или работал бы в поле? Или служил бы в поместье или замке? Он и служил? Немыслимо!

— Да, я знала, что ты выжил, — продолжала Астрид, заглядывая ему в глаза. — Слышала от деревенских. Знала, что тебе было тяжело и прости меня за это. Знала, как опустошило твою душу одиночество, знала, мой мальчик, и все равно оставила тебя под присмотром повелителя. Потому что ты рожден быть главой рода, арханом, старшим дозора. Ты доказал, что способен на многое. Несмотря на молодость, несмотря на ларийскую кровь, ты стал кем стал... и я горжусь тобой. Всегда гордилась. И когда слышала о твоих успехах в школе, и когда ты... не понимая что делаешь, прибегал ко мне ночами... мой белый котенок. Одинокий и мяукающий, ты находил тогда в моем доме успокоение и силы, чтобы бороться дальше. Жить. Расти. Крепчать.

Арман пошатнулся, все еще не осмеливаясь поверить... он рос и крепчал под присмотром опекуна в забытом всеми богами поместье. Он превращался по ночам в зверя и бегал где-то... бегал до самого рассвета. Он возвращался домой едва живым от усталости и не знал, где он был... даже не помнил, что превращался в зверя... это все прекратилось лишь когда он вернулся в столицу, когда возглавил дозор. Когда научился превращаться осознанно...

— Значит, вот куда я убегал...

— Да... ко мне... так жалобно мяукал и успокаивался в моих руках... и все прошло, когда ты приехал в столицу, когда занял принадлежащее тебе место рядом с наследным принцем и повелителем. Ты успокоился... чтобы теперь вновь самому посадить себя в клетку? Вновь бегать зверем по лесам, чтобы хоть на миг забыть о своей клетке? Арман, ради богов, ты создан для этой жизни! Ты великолепен на том месте, которое занимаешь! Ты вырос таким же сильным, как и твой отец, и твои люди так же нуждаются в тебе, как когда-то нуждались в нем!

— Но Рэми...

— Не прикрывайся Рэми! — оборвала его Астрид. — Он целитель судеб. Он телохранитель принца. Он никогда не оставит добровольно Мираниса. Потому если хочешь быть рядом с Рэми, хочешь помочь брату, тебе придется остаться рядом с принцем. И даже не надо будет выбирать... ведь твой брат, как и ты, всегда будет верен правящему роду Кассии...

— Даже после того... — начал Арман, все еще сомневаясь.

— Он моего брата не смог возненавидеть за большее, — тихо ответила Астрид. — А ты... ты, мой мальчик... не отказывайся от жизни, в которой ты так счастлив... Миранис поймет... ты же знаешь, помоги ему понять... помоги ему пройти путь, который пройти в одиночку почти невозможно. Помоги ему спасти моего брата и... Рэми...

— Вот как, — вновь усмехнулся Арман. — Ты пришла, потому что беспокоишься о Рэми.

— Нет! — ответила Астрид. — Рэми вырос, окреп, и он, увы, принадлежит Виссавии, только сам этого еще не знает. А я... я больше не последую на ним, в клан. Теперь я останусь со своим вторым сыном, ему буду опорой. И Рэми сейчас ничего не грозит, а вот тебе... я пришла сюда, потому что беспокоюсь о тебе, не о нем! Мой милый мальчик... я знаю, что мы, твоя семья, самая большая твоя слабость. Так позволь же нам стать не слабостью, а силой...

— Матушка... — прошептал Арман, и вдруг понял, что сказал это не так, как раньше... искренне... Он не знал, что ему сказать, что сделать, и почти обрадовался, когда в дверь снова постучали.