9. Рэми. Пробуждение - 2

И Рэми сжал зубы, отводя взгляд от Мираниса.

— Да не помню я, — сказал он, глядя, как по вышитому серебром пологу взбирается упитанный паук. Бодро так взбирается, будто куда-то торопится. Слить бы свое сознание с его, забыть на миг обо всем на свете, да... Рэми знал, что сейчас ему не дадут ускользнуть. Но, может, поверят и оставят в покое. — Не помню...

— Хорошо, — неожиданно легко сдался Мир. Рэми вздохнул с облегчением, но принц вдруг продолжил. — Но ты и не помня все расскажешь. Ты будешь говорить или позвать твоего учителя? Или ты не знаешь, на что он способен?

Рэми похолодел. Он очень хорошо знал. Ритуал раскрытия памяти был болезнен, утомителен, и, увы, действенен. Увидеть его пришлось лишь однажды, когда Вирес потянул ученика на допрос. После Рэми пришлось чуть ли не выносить из пыточной, его долго рвало кровью, а учитель пообещал больше не подвергать ученика такому испытанию:

— В тебе слишком много дара целителя, мой мальчик, — покачал тогда головой Вирес. — Сложно тебе будет в Кассии.

Помнится, Рэми тогда даже разозлился: он не девчонка, чтобы его жалеть и оберегать! Но правда оказалась горькой: учитель был прав. И Рэми долго еще мучился кошмарами. Снился ему истекающий слюнями, недавно сильный, а теперь потерявший разум мужчина... снилась унизительная беспомощность и острое, до боли, желание помочь... когда помочь не может.

Но... угрозы Мира глупы и наивны. Подвергнуть такому разум телохранителя принца, да еще и наследника Виссавии? Рэми в это не верил. Издеваться над ним можно, а вот доводить до безумия — ни-ни.

— Зачем ты мне угрожаешь? — тихо спросил Рэми. — Тебе все мало, не пойму?

Паук сорвался и, упав на одеяло, скрылся в складках, а Рэми вновь внимательно посмотрел на принца. А что, если Мир до сих пор безумен? Только хорошо притворяется? Вот чуть позднее и выясним. Без других телохранителей.

— Рэми, ты не уйдешь от ответа, — неожиданно мягко сказал Мир. — Я тебе не позволю. Не надейся. Я не хочу тебя ранить, тем более, что ты еще слаб..., но если ты меня заставишь...

И рука его легла на запястье Рэми, закрывая синь татуировок, а взгляд был неожиданно мягок и спокоен.

Сменил тактику. Вновь ласков, даже опасно ласков. Уговаривает? Обычно приказывает, а теперь, — уговаривает? Рэми напрягся. А если Мир вновь возьмется за кинжал?

— Ты меня боишься? — чутко уловил состояние телохранителя Мир. — Раньше ты мне доверял.

Это, интересно, когда? До посвящения? Или пару седмиц назад, когда не знал, на что Мир способен? И к чему его теперь щадить? После всего, что он сделал?

— Раньше ты не всаживал мне в спину кинжала.

Сказал и сам испугался. Пальцы принца, внезапно холодные, как лед, отпустили запястье. Рэми прикусил губу и, почувствовав на ладони прикосновение мохнатых лапок, раздраженно смахнул паука на пол.

Мир молчал.

Испуганный паук поспешил под кровать, в спасительную темноту, но принц поднял ногу... Лопнула хитиновая оболочка, расплылось на синем ковре пятно, а Рэми, которого угнетало молчание, стал быстро оправдываться:

— Я не знаю, честно не знаю. Ты вдруг на меня набросился, будто хотел убить. Глаза сумасшедшие, не твои, хуже, чем когда ты меня бил... — Миранис опустил голову, и Рэми видел, что принц прикусил губу, да так, что про подбородку побежала струйка крови, — а потом ты, вроде, очнулся. Я думал, прошло. Действительно думал. И глаза твои стали обычными, и разговаривал ты обычно. Как... как до всего этого...

— Потому повернулся ко мне спиной? — осторожно спросил Мир, все так же не глядя Рэми в глаза.

— Да!

— Боги! — прошептал Миранис. — Боги...

Не в силах сидеть, он вскочил, прошелся вдоль кровати, вернулся, взял со столика возле кровати чашу, подал ее Рэми и приказал:

— Пей, — и тотчас хрипло добавил. — Не отравлено. Рэми, боги, я знаю, как это глупо, знаю, что ты мне не веришь, но просто поверь, хоть на миг... я... Тебе станет легче, пей. Ты слишком много сил потратил на все это.

— Рэми, пей, — прервал его Лерин. — Не веришь Миранису, поверь нам. Пока мы не убедимся, что ты в безопасности, мы тебя не оставим с принцем. Пей, тебя столько раз в последние дни исцеляли магией, что это становится опасным. Еще немного, и ты не выдержишь, и придется тебя вновь вести из-за грани.

Вести из-за грани? Пальцы Рэми нервно задрожали, норовя выпустить чашу, но все еще холодные пальцы Мираниса вдруг обвили его ладони, не давая и капли пролиться на одеяло.

— Пей, — еще раз повторил принц. — Не глупи, мой друг. Пей.

Рэми глотнул обжигающе горькой жидкости, понимая, что все же не стоило говорить принцу правду. Не стоило бередить ему душу, зачем? Боги, ну почему он всегда говорит то, что не стоит говорить?

— Мир, я... — попытался собраться со словами Рэми. — Я думаю...

— Я думаю, — оборвал его Лерин, — что мы более не можем терять времени на твое самобичевание, Рэми. И потому ты расскажешь, что помнишь. Шаг за шагом, не пропуская ни единой детали.

Рэми лишь замолк. Он не любил Лерина, не доверял ему. За так рано побелевшие волосы, Рэми про себя звал Лерина стариком. Он и вел себя, как старик: ровесник Мира, он не засматривался на женщин, не вылазил из храмов, был излишне мудрым, излишне осторожным и излишне придерживался традиций. Он всегда казался слишком правильным, иногда откровенно скучным.

Но сейчас Рэми был Лерину даже благодарен... сейчас не хотелось думать...

— Я... — выдохнул он, собираясь с мыслями и отдавая Лерину пустую чашу. После питья во рту остался горьковатый привкус трав, кружилась голова и заплетался язык. — Я...

— Рэми, посмотри на меня! — склонился над ним Лерин, шепча заклинания и дотрагиваясь лба Рэми подушечками пальцев. — Тисмен! Что ты ему дал? Он сейчас заснет... — Рэми пытался бороться с сонливостью, но глаза неумолимо слипались, а голос Лерина отдалялся, сливаясь с туманом.

— А нечего было паука убивать, — холодно ответил зеленый телохранитель, и Рэми не смог удержаться от улыбки. Тис любил все живое... временами слишком любил. Настолько сильно, что даже спокойный обычно Лерин не выдержал:

— Ты с ума всех сведешь со своими пауками! Не мог позднее Миранису отомстить? Но Рэми достаточно пришел в себя, чтобы ты мог сам увидеть, Мир.

Тень Лерина перестала закрывать неясный свет светильника, легкий ветерок принес прохладу. Где-то у стены заворочался волкодав, каркнул что-то успокоительное за окном ворон. Рэми хотел повернуть голову к окну, но все же прохладные пальцы мягко коснулись подбородка, и Мир заставил посмотреть себе в глаза:

— Ты ведь доверишься мне, правда?

Рэми моргнул, пытаясь отогнать сонную одурь. Он почувствовал, как обжигающей волной поднимается внутри недоверие и быстро крепнут щиты, отгораживая от назойливого принца. Но и сопротивляться уже не было сил, ведь Мир опять использовал связывающие их узы. Околдовывал, лишал воли...

— Рэми... доверься мне.

И в самом деле... он уже все знает... И когда загорелось, расплескалось в глазах принца синее пламя, Рэми задавил в себе желание отгородиться и заставил бушевавшее внутри море силы подчиниться наследнику. Мир... Его глубокий, полыхающий синим взгляд втягивает... мягко пролистывает воспоминания и отпускает... Берет, наконец-то, вверх сонливость, и очертания комнаты размываются. А там, на грани сна и яви, раздается удивленный и оправдывающийся голос хариба Мира:

— Ларец? Мой архан, вы сами утром отправили меня в город. Ваш конь захворал, вы же помните...

— Рэми, — вмешался Мир, — не сопротивляйся теперь, спи.

На этот раз Рэми подчинился сразу, но успел услышать:

— Мой архан. Мы нашли Леру.

***

Тисмена отправили отдыхать: кому-то надо было завтра присматривать за принцем, и, чтобы не терять времени, Кадм быстро создал переход и толкнул в него Майка. Смотреть на Леру он пошел вместе с дознавателем, оставив Лерина с Рэми и Миранисом. Хотя все думали, что безумие Мира прошло, рисковать как-то не особо хотелось. Да и последние деньки выдались не совсем легкими, сначала Рэми с его смертью, теперь это...

«Этим» было изуродованное тело теперь уже бывшей фаворитки Мираниса, которую, сказать по правде, Кадм никогда не любил. А кто любил? Помимо принца, что совсем не умел выбирать женщин, наверное, никто.

То, что деваха некрасива, глупа и тщеславна, было не так и страшно. Лера отличалась еще воистину зверской ненасытностью: частых ласк Мира ей оказывалось недостаточно и, выползая из постели принца, она с удовольствием делила ложе с не очень разборчивыми придворными.

Ставить на место зарвавшихся арханов приходилось Кадму. А кому еще? К другим телохранителям с подобным не пойдешь... Рэми — упрямый неженка. Лерин белых ручек о такое пачкать не станет, а нелюдимый Тисмен и вовсе решит проблему проще некуда: яда в чашу ослушнику и дело с концом.

Зеленый телохранитель шуток не понимал и к репутации принца относился серьезно. По мнению Кадма — слишком, ведь для молодых и глупых арханов (а кто еще в постель фаворитки принца полезет?) хватало лишь угрозы провинцией, а провинции придворные боялись пуще смерти.

Кадм их не понимал. Он частенько мечтал о лесах Алирии, где прошло его детство, о шептавших дубравах, о кристально чистой родниковой воде и, что главное, о покое. Временном, большего телохранитель бы не выдержал, но с непредсказуемым принцем покоя не было никогда.

Вот и сейчас... опять этот запах спекшейся крови. Застаревшая смерть, успевшая впитаться в стены таверны, едва ощутимый запах которой не могла перебить даже свежая влажность, влетающая через открытые окна. Впервые такую смерть Кадм встретил еще мальчиком, когда нашел «заснувшую» мать.

«Она красива», — шептал молодой ученик жреца Айдэ, которому поручили забрать тело.

«Смерть не бывает красивой, — отвечал Золанд, опекун Кадма. — А это еще и глупа».

Теперь Кадм соглашался с опекуном. Смерть бывает какой угодно, только не красивой. Самоубийство матери было глупым, конец Леры — уродливым. Да и место, сказать по правде, выбрано ой как неудачно: дыра, старые, ободранные стены, скрип половиц под ногами, низкая кровать с не совсем свежим тюфяком, на которую было накинуто истертое одеяло. Мало места, не протолкнуться, воняет трухой и не совсем понятно, что тут забыла изнеженная архана.

Жрец смерти, высохший и уже старый, склонился над фавориткой. Молодой, еще неопытный дозорный не выдержал, тайком закрыл нос шарфом и отвернулся. Думал, небось, что тайком: но Кадм его не разочаровывал: его и самого, привычного к смерти, мутило. Обычно Кадм убивал и шел себе дальше, а о телах заботились другие. Однако мимо тела дуры, что чуть было не угробила Мираниса, Кадм пройти не мог.

Но хуже всего оказалась жалость. Он почему-то жалел глупую фаворитку: даже она не заслужила умереть с задранной юбкой, с распоротым животом и выпущенными наружу кишками. На ее счастье, шею ей свернули раньше. Только измываться после смерти было зачем?