1. Рэми. Конец - 1

Этот клочок бумаги был ей дороже всего на свете. Всего пара строк, выведенных родным почерком, дающие надежду: «Дождись. Зима не успеет закончиться, как мы снова будем вместе». Никогда раньше она так не торопила время. Никогда так не ждала весны с ее ручьями, запахом теплой земли, аурой пробуждения. Дайте, боги... и они будут вместе.

***

Жизнь в столице оказалась шумной и суетливой. Все куда-то спешили, бежали, а Рэми не мог догнать стремительность огромного города. Еще пару седмиц назад он наслаждался ленивой негой леса, а теперь... Много людей, много хлопот, со всеми и не управишься.

Плещется в душе море магии, перехлестывает через берега, норовит вырваться наружу. А выпускать нельзя.

Тянет закрыться в маленьком домике ото всех и вся, только бы не мешали... восстановить лад с самим собой. Привыкнуть — и к вдруг пробудившемуся дару, и к мучившему по ночам зову. Ну почему Мир не мог оставить в покое? Тянул, звал, будто и в самом деле имел на это право. Еще его слова о воле богов, об их узах, о предназначении. Начхать хотел Рэми на это самое предназначение. И на Мира с его горделивым дружком Арманом. Ранее обходился без них и теперь обойдется!

Он нашел свое место. Новые друзья, новая семья, новый дом. И даже учитель, который помогал справиться и с даром, и с зовом Мираниса. И сестренка с мамой уже получили весточку и скоро приедут, а чуть позднее, когда все уладится, Рэми утащит из-под носа опекуна златоволосую Аланну. Его синеглазое солнышко... мягкие губы, ласковый взгляд, их долгие вечера у озера. Как же давно это было... и как же многое еще будет.

Если он с зовом Мира управился, если сумел убрать знак беглеца из татуировок, то и Аланну сможет вырвать из лап главы рода. Надо только поладить с собственным даром, научиться управлять ослепительно-синим морем внутри, стать настоящим магом. И Рэми не ел, не пил, днями и ночами сидел на полу в окружении плачущих воском свечей... вслушиваясь в шелест магии, в ее тихую песню, когда она бежала по венам. Учился укутывать душу не щитами, как арханы, а туманом, отводящим взор.

Он должен опасаться дозорных. Он должен научиться быть невидимым. Он должен прятать свой дар.

Он низкорожденный, рожанин. Он не имеет права быть магом. Тем более таким редким, высшим. Но он не просил этого дара, дар проявился сам, и Рэми не понимал, в чем он виноват. Перед богами, перед людьми. И за что его пытаются убить.

Он не сдастся, будет бороться. Будет жить.

Один вечер тек за другим, дар все менее походил на дикого зверя и начинал приучаться... нежился к рукам, терся мордой о ладони, махал едва видно хвостом и заглядывал в глаза, испрашивая позволения пустить поток меж пальцев, закрутить в вихре светящиеся нити...

***

Только не убегай, не пытайся сделать вид, что меня нет, не прогоняй... и я буду послушным, ласковым. Я помогу, я защищу, я никогда не предам, не обижу... я покажу тот мир, которого ты раньше не видел, я дам мощь, и ты сможешь все... ты сможешь быть всем, только не уходи... больше не уходи...

***

Рэми глубоко вздохнул и открыл глаза. Он и не заметил, как стемнело, и как давно уже погасли, оплыли поблескивающими лужами свечи. Где-то там, у дороги, светил фонарь, и в мягком танце кружились за окном снежинки. Первый снег... маленькое чудо, которое Рэми почему-то всю жизнь ненавидел.

Холодно-то как... тревожно перешептываются со ставнями стены, скребутся под полом мыши. И оглушительно громко стучит в ушах сердце.

В дверь постучали, наверное, вновь, и Рэми дернулся, с неохотой встал на затекшие ноги. Он знал, кто пришел. И хотя радовался старому другу, но сейчас так хотелось остаться одному.

Толстый и неуклюжий Бранше недовольства не заметил: ввалился в небольшой домик, принес с собой запах свежести и талого снега.

— Слышишь, Рэми, хорош сидеть в этой конуре, — выдохнул он, пригладив соломенные волосы толстой пятерней. Не помогло: как был растрепанным, так и остался. — Бледный, как поганка, осунулся весь. Варина плакаться уже начала. Мол, что она твоей матери скажет, когда та приедет. Совсем оголодал мальчик, а ты и раньше-то доходягой был. Счас вообще только ветерок подует... и унесет. Так что давай, ноги в руки и на улицу! Снег сегодня, праздник, весь город веселится, а ты, как дурак, дома сидишь!

— Дома сейчас безопаснее, — сказал Рэми, наливая другу из кувшина давно остывший земляничный чай. — Сам знаешь, меня до сих пор ищут дозорные. В самый раз где-то в толпе мелькать.

— Да кому ты нужен? — усмехнулся Бранше. — Сегодня весь дозор пить будет. И город весь пить будет. Даже собак и тех напоят, один ты у нас трезвым останешься? И как встретишь зиму с хмурой рожей, так и будешь до самой весны таким сидеть? Нетушки. Давай, собирайся и айда в народ. Гулять и веселиться, как человек. Девчонки заждались...

«Какие еще девчонки?» — хотелось спросить Рэми, но Бранше не слушал. И Рэми дал себя уговорить, оказался все же на том проклятом празднике, среди шума и суеты. Он уже хотел раствориться в этой толпе, выскользнуть из нее, пока Бранше не видел, как новая подружка, Даша, схватила за руку, закричала:

— Ну и почему ты такой скучный! — и упрямо потянула в самую гущу веселой, пьяной толпы.

Даша была хороша: молодое гибкое тело нежно кутал короткий полушубок, пеной вздымались на качелях юбки, мелькали на изящных ножках красные, вышитые серебром сапожки.

Она смеялась так звонко, что Рэми не выдержал, заразился весельем и стал почти счастливым. Вскоре вместе с Дашей он летел с горки, перекидывался снежками с беззаботной молодежью, пил до дна горькое, с пряностями, пиво, танцевал с ручными медведями и рассекал лед коньками. И Даша — с растрепанными волосами, вымазанном в снегу полушубке — стала казаться желанной. Податливой. И близкой.

В пьяном угаре, под украшенными омелой воротами, под хохот разгоряченной хмельным молодежи, они поцеловались в первый раз.

— Молодец! — крикнул Бранше, обнимая розовощекую и столь же растрепанную подружку. — А нам, молодежь, пора. И даже не думай топать за мной, правда, Дашенька?

— Правда! — зарделась красавица. — До утра я тебя, Рэми, не отпущу. А утро еще нескоро...

И утро в самом деле нескоро. И ночи теперь длинные... холодные.

Снег сыпал и сыпал, будто стряхивал с неба бездонные запасы. Веселилась вокруг пьяная толпа, бегали ряженые, кричали лоточники, и мягкие, слегка замерзшие губы Даши то и дело игриво касались щек, губ, глаз. Заставляя на время забыть и тоску по Аланне, и сдерживаемое амулетом непонятное притяжение к Миру, и о самом себе забыть. Много огней, суеты, чужой радости и смеха. И добрая теплота шарфа, подаренного Дашей... наверное, шарф его тогда и спас.

— Простите, как пройти к площади Трех Фонарей?

Голос был тихим, немного шипящим, со странным певучим акцентом. Опасно знакомым. Вмиг захотелось исчезнуть в толпе и никогда больше не вылезать ни на какие праздники. Помнил Рэми и другой оттенок того голоса — жесткий, беспощадный, с ноткой торжества. Помнил тихий скрежет лозы, жрущей магический щит, помнил пронизывающий до самых костей ужас, помнил, какой ценой удалось ему тогда уйти...

Но щурившийся в полумраке Алкадий Рэми не узнал. Может, просто не ожидал увидеть на этом празднике, может, уже не искал... Рэми не знал и знать не хотел. Он прижимал к себе Дашу, Даша верещала, бойко объясняя дорогу. Алкадий будто и не слушал, не смотрел на глупую девчонку, что-то ища взглядом в толпе:

— Три квартала по этой улице, налево, через мост и два квартала вперед, — с усмешкой и без единой ошибки повторил он. Рэми кивнул. И Алкадий, бросив:

— Спасибо, — развернулся и побрел по заснеженной улице.

Рэми смотрел вслед сутулой фигуре, и казалось ему, что праздник закончился. И спокойная жизнь закончилась. Прямо здесь, прямо сейчас, рядом с горько пахнущими елками по обе стороны дороги, под разноцветными фонариками, красящими снег шаловливыми искорками.

— На меня смотри! — обиженно протянула Даша, поднявшись на цыпочки и пытаясь поймать губами его губы.

Рэми ответил поцелуем на поцелуй, прижал к себе Дашу и сам удивился: губы девчонки уже не казались сладкими, и сама она стала вдруг другой... пошлой, пахнущей вином, слишком веселой. А Даша пила все больше.

Рэми раз за разом покупал ей сладкое вино. И чем больше она пьянела, тем больше он трезвел. Когда же Даша в очередной раз потянула его к ларьку с напитками, Рэми отказал.

— Жадина! — пьяно насупилась Даша. — Жадина!

— Идем домой, — осторожно вставил Рэми. — Я провожу...

— А что мне дома? — взвилась Даша. — Батька пьяный, мать усталая или куча братишек-сестренок? Ночь мне портить надумал? А не выйдет! Что я, зря тряпки одалживала? Зря весь вечер за тобой бегала... теперь, милок, ты мой.

— Я не твой, — спокойно заметил Рэми.

— Тогда и отстань!

Рэми усмехнулся. Прижал Дашу к себе, крепко, погладил растрепанные каштановые волосы и дал выход силе... Так, как его не раз учили, мягко, аккуратно, отрезвляя, успокаивая неразумную девчонку в сладких объятиях магии. А когда отпустил, Даша вдруг сникла, заплакала, размазывая рукавичкой слезы по щекам:

— Что ж ты думаешь? Все тебе можно?

И в сердце колыхнулось сожаление: ошибся, боги, как же он ошибся. Лишил бедную девчонку шального, праздничного безрассудства, вернул ее в суровую, неприятную явь. Не стоило.

— Идем домой!

— Не пойду! — закричала Даша. — И ты за мной не ходи! Слышишь!

— Даша...

Чуть позднее сидел он на скамье у катка и смотрел, как Даша зло режет лед коньками. И хотелось пойти, извиниться, да вот только вины за собой не видел. Да и нужны ли ей извинения? Она улыбалась симпатичному, высокому парнишке, давалась ему в руки, двигалась в такт мелодии флейты и, смеясь, прижималась к охотно отвечающему ухажеру.

Рэми ухажера узнал и мгновенно успокоился: Хлыст, друг Бранше, девчонку не обидит да и домой проводит. Может, оно и к лучшему: портить Даше праздник, потому что у самого на душе кошки скребутся? Разве она виновата? Разве кто-то виноват?

Людей становилось все больше — все ожидали рассвета, а с ним — удара колокола, оканчивающего праздник. Встали у бортика конькобежцы, выбежали на каток танцоры. Лед заскрипел под быстрыми коньками. Факелы в умелых руках вырисовывали узоры в густой темноте.

Рэми заскучал. Безумно. По тишине, по душевному теплу, когда сидишь зимней ночью в собственном доме, обнимаешь кого-то близкого, смотришь в огонь, танцующий за решеткой камина... и молчишь... долго молчишь...

Даша, наверное, согласилась бы. И на долгую ночь, и на поцелуи, обещающие большее, и на согретую постель. Но Рэми была нужна не она. И он еще раз посмотрел на прижимавшуюся спиной к новому кавалеру Дашу, на ее покрытые румянцем щеки, на обнимавшие тонкую талию чужие руки и усмехнулся.

Что ж, выбор твой. Да и не жаль.