|1|

Демоны внутри меня радуются, скребут по стенкам черепной коробки своими когтями и нейроны помещают метрами в образовавшиеся щели. Больно, больно сильно, сильнее, чем когда видишь заоблачную цену на любимом мороженом. И мою боль отличает от обычной - душевной - то, что она несколько физическая: ноготь большого пальца впивается в подушечку указательного.

Но не обращаю ни на что внимания, потому что счастлив. От безнадёжности. Он ведь не посмотрит на меня, на такого сломанного и потрёпанного, отчего неприятно немного становится и в какой-то степени легко на душе: просто видеть его каждый день, осознавать, что дышу с ним одним и тем же воздухом - уже радость. Лишь бы он не заметил меня, лишь бы не придал значения моему взвинченному состоянию. Хотя, он и так не заметит, не увидит, ведь для него я - оно сплошное пустое место. Пустырь. Незнакомец.

Достаю из бесконечного кармана позабытый смартфон с облезлым по краям чехолом и быстрым нажатием прибавления звука открываю камеру. Руки чуть дрожат: это либо из-за моих нервов, либо из-за холодного ветра, проникающего через приоткрытые окна. И они покрываются красными пятнами по тыльной стороне ладоней. Сквозняк оглаживает покрывшийся испариной лоб и начинающие краснеть щёки, треплет мои отросшие волосы, что имели на корнях оттенок чёрного грифеля, потому что уже как три недели не красился в новый цвет, что уж точно не было похоже на корейского бунтаря. А перед глазами только одно, тревожащее и будоражащее, и мой мозг может сейчас думать лишь об одном.

Чёрт, я должен его сфотографировать.

Направляю камеру на телефоне, который купил лет так... год назад, замечательный ракурс выбираю, чтобы и фенечки в кадре видны были, его новый вязаный свитер со шнуровкой на рукавах и разодранным низом, словно эту плотную ткань сначала через мясорубку пропустили, и розовые носки, сражающие меня своей милостью. Волосы его развиваются из-за сквозняка, а он их пытается пригладить, думает ведь, что некрасиво выглядит с вороньим гнездом на голове. Но факт в том, что он всегда красивый. Чимин облизывает губы, на которых обилие гигиенической помады с фруктовым эфемерным ароматом, проскальзывает кончиком языка по верхнему ряду зубов, что заставляет меня ненадолго залипнуть, и отрывается от укладывания прядей, когда решается потереть кожу на щеке.

Отчаянный поступок.

Трогать лицо для него - грех и сущее наказание в будущем. BB-крем стереться может, а потом ещё и слабо нанесённый хайлайтер разотрётся по всей поверхности скулы, что будет не сочетаться с другой половиной лица. Придётся стоять как минимум минут десять перед зеркалом в мужском туалете, когда остальные парни будут то уходить, то приходить и говорить «Чимин, хватит уже краситься, ты не айдол», тем самым только унижая его, потому что Пак состоит уже в знаменитой кампании, стажёр. Всего лишь стажёр. На него пока не обратили должного внимания, чтобы гарантировать точно - он будущее сцены. Нет. Ничего подобного. И, зная падкость Чимина на самобичевание и трепание собственных нервов из-за чужого мнения, что причиняет боль его и так ранимой душе, можно сказать с вероятностью в сто процентов - Хосок, эта лучистая лошадь, не просто так заделался в друзья моей плюшки.

А Чимин всё трёт и трёт щёку.

Забываю отключить звук, и щелчок камеры разлетается по всему помещению, в котором лишь слышны тихие, практически на грани слышимости, разговорчики.

Концертный зал для студентов университета искусств - храм, в котором обитает сам египетский Пта или греческий Аполлон. В этом месте самому не хочется громко разговаривать, будто шёпот - единственная приемлемая речь. Благоговейно начинаешь относиться к этим мягким стульям с прикрепленными на спинках позолоченными цифрами и большой сцене с красными кулисами в пол. На колосниках висят прожекторы и занавес, что сейчас медленно тормошится под напором ветра. Это место можно спутать с театром, потому что такая же атмосфера тихого ступора перед рампами, что скрывают осветительные приборы, и невольно задумываешься о том, как можно направить свет, чтобы зритель мог увидеть тени и весь блеск одежд выступающих. А блестит здесь всё и очень ярко.

И именно поэтому столь отчётливый звук щелчка насторожил всех. Потому что никто не смеет рушить поклонение театру и его особенности в виде телефонов на «беззвучном».

- Чёрт, - мысленно ругаюсь я и быстро убираю телефон, чтобы никто ничего не заметил. Однако не сразу это получается, ведь руки путаются от накатившего напряжения и невроза, так что чуть не роняю на пол смартфон от волнения и некого... раздражения? Да, именно. Почему все начинают оглядываются? Разве они ни разу никого не фотографировали втайне, максимально маскируясь и забывая отключать звук? Разве сейчас они не должны друг с другом разговаривать, а не тратить драгоценное время на оглядывания по сторонам? Почему они не сидят в своих смартфонах, смотря Weekly Idol или We Got Married? Почему не обсуждают картины эпохи Ренессанса, не сравнивают Боттичелли с Тицианом, или не осуждают творения местных импрессионистов? Где этот вечный болтун, единственный, кого не пугают умиротворение и до мерзкого обожествлённая тишина? Где этот редкостный балобол Чонгук? Он бы не стал обращать внимания на эти звуки и всех людей снова моментально привлёк бы к разговорам, что и требуется мне в эту секунду.

Всё-таки смирившись с тем, что никто не придёт на помощь, и, вдоволь посквернословив в мыслях, я понимаю: у меня никак не получится спрятать телефон, пока не обернулись Чимин и Хосок в мою сторону. А сделают они это примерно через несколько секунд. Поэтому открываю быстрым клацаньем ка-ток, стараюсь сделать вид, что переписываюсь с кем-то, старательно бью кончиками пальцев по экрану, но не могу узнать, как это выглядит со стороны. Может, слегка наигранно и натянуто? Или естественно? Так, будто я стараюсь подобрать верные слова и сделать предложения без опечаток? Будто я веду тривиальную беседу, которая меня уже доконала? Или... Может, мне стоило тоже повертеть головой, чтобы было похоже, что я такой же человек, ошеломлённый и немного любопытный, который хочет узнать, кто такой глупенький решил сфоткать концертный зал. Или не зал? И слышу робкое, до жути знакомое «Соки, это не тот парень с синими крестами на куртке? Он что-то слишком долго печатает одно слово и выглядит нервно» и моментально из моей головы вылетают все мысли.

Чё-о-о-орт!.. Я и забыл, что у Чимина зрение не такое отшибленное, как у меня!

Потому что он прав, я действительно печатаю одно слово уже несколько раз непонятно кому, картинка на заставке размыта, а на буквы смотреть не могу - чёрный размывается, стирается с пикселей. И он прав, потому что это Чимин... Чимин всегда верен в своих доводах, проницательный слишком, наблюдательный и анализирующий. Вычислить меня, как потенциального недоумка, который решил засталкерить, ему раз плюнуть.

И он точно понимает, что я что-то фотографировал, что мало похоже на концертный зал, потому что в ином случае... Разве я бы так пугался громкой камеры? Я бы ещё снимков наделал и смущённо улыбнулся, убирая звук с телефона, потому что «ничего противозаконного нет в том, чтобы фотографировать красивые здания».

Однако, у меня была иная реакция. Как будто меня застали за чем-то... непристойным. Постыдном. Сугубо личном.

А перед глазами мелькают картинки с Чимином: нежный и ласкающий нос аромат шампуня, в карманах рюкзака мириады чеков после покупки леденцов и гигиенической помады, сон во время обеда в столовой за столиком, играющие пальцы в тёмных волосах. Абстрагируюсь, чтобы не слышать больше, не видеть ничего. Неловко, слишком стыдно. Из-за разыгравшегося воображения, которое всё подкидывало и подкидывало почву для материализации будущих моментов, упускаю момент, когда телефон в трясущихся руках не держится, выскальзывает, хлопаясь об пол. Звук прошёлся по всему залу, словно второй гром, отразился эхом от стен и погас также быстро, как и моё желание здесь находиться. Неловко, неловко, неловко. И все, как один, обернулись посмотреть на потенциального сталкера, и я тяжело вздыхаю. Это должно было рано или поздно случиться. Ты не мог так долго прятаться. Мысленно отвесив себе подзатыльников и закатывая глаза, ведь чертовски нелепая ситуация, наклоняюсь и дотягиваюсь до смартфона, который лежал около ножки стула. И снова вздыхаю. Мучительно. Небольшая трещина тянется от уголка до середины экрана, покоцан корпус в нескольких местах, и в целом нечему радоваться, разве что фотография одного вафельного парня сохранилась. Хорошо ещё, что в общежитии учусь, родителей рядом нет, а то ведь устроили бы драму насчёт того, как я их не уважаю, как не ценю их труд, как не умею обращаться с собственными вещами и что пора мне уже взрослеть, а не пускать слюни на стол, когда начинаю засыпать, делая проекты. Так-то всё нормально, до их приезда в университет остался месяц, пока можно жить.

Но сейчас хочется просто умереть в этом кресле, чтобы не ощущать на себе изучающий взгляд Пака. Не этого, видит Бог, я хотел. Я ведь для Чимина пустое место, пустырь, незнакомец. Я эти слова каждый день, словно мантру, повторял, верил в них, а сейчас... Нет, нет, не хочется надеяться на то, что Чимин меня заметил.

Поэтому я поднимаюсь с места, беру с собой сумку и закидываю лямку на плечо. Даже не хочется (лгу себе, ведь безумно хочется) смотреть в сторону Чимина, потому что знаю, что там будет. Моментально опущенная вниз голова, глаза, смотрящие в пол, после краткого изучения меня. Он понял. Конечно, он всё понял. Иного варианта нет. Меня легче всего прочитать: по движениям всё видно, они слишком резкие, и по гуляющим глазам, которые стараются найти лишние трещины на потолках, пока иду на выход из зала. Если я посмотрю на Чимина, то будет та же картина, что и всегда в таких неловких ситуациях: теребящие край кофты небольшие пальцы, и щёки, покрытые спелыми отпечатками смущения. Стеснительная улыбка, ведь Хосок его начнёт подкалывать, потому что вскоре поймёт, к чему клонит Чимин своими неохотными «перестань, это его дело, кого он там фотографировал», а потом закроет свой рот ладошкой, словно проговорился.

- Кого? В смысле, он, что, кого-то фотографировал?! - шёпотом кричит Хосок и трясёт Чимина за плечо. А после начинает тыкать в рёбра, как только дойдет до него вся неловкость ситуации. Принимается говорить «какая сладкая Плюшка ты у меня, однако» и «не против, я тоже сделаю пару кадров». А Чимин с каждым словом будет крепче и крепче сжимать пальцы, мять в них свитер, но не скажет ничего ему в ответ, лишь полный смущения взгляд на него поднимет. Хосок не зверь, снова, как и в прошлые разы, хлопнет парня по плечу одобряюще. Скажет «проехали, я всегда знал, что из-за булочек с корицей ты будешь сладким» и они продолжат разговор, только вот Чимин будет по большей части молчать, потому что отходит очень долго, нежели его друг с извечной солнечной улыбкой.

***

- Один, два, три!

И Сокджин перекрывает мою «бумагу» своими «ножницами». А я безнадёжно скулю, потому что это был последний шанс на мою победу и бесплатное желание от дяди. Я, хоть регулярно решаю споры с Юнги методом игры, не могу тягаться с мастерством Сокджина. Он рассчитывает ходы за доли секунды и моментально раскусывает мою тактику, словно это не я целых восемнадцать лет тренировался на своих друзьях и сестре.

Его предназначение - не учить студентов петь, а играть в ножницы-камень-бумага.

И пытаюсь подавить в себе очередной залп скулёжа, потому что... Чёрт! Сегодня на главной школьной доске, где написаны перестановки пар из-за чрезвычайно важного собрания, даты проведения дополнительных занятий и величайшие просьбы не опаздывать на лекцию профессора Кана, вывесили плакат. САТ, или «Студенческая ассоциация талантов», объявила набор желающих поучаствовать в новом концерте, после которого все понравившиеся участники, избранные, будут приглашены на новый конкурс, проводящийся в знаменитой айдол-кампании. А после этого, возможно, есть вполне такая вероятность, что эти ребята попадут на стажировку.

Чимин своими извилинками додумался, что так можно себя показать, и теперь давным давно обитает в Scientific Error, которая знаменита своими через чур одарёнными айдолами. Одни поют, хоть уши дополнительные покупай, чтобы вовсю наслаждаться, другие играют на музыкальных инструментах, словно в их хромосомах такие гены - музыкальных творцов - запечатаны.

И теперь мой дядя одержим тем, чтобы я участвовал. У самого-то детей нет, поэтому хочет взрастить во мне музыкального монстра.

А я-то сам? Разве не хочу пойти и выступить на этом предебютном конкурсе? Разве не такой возможности я хотел, когда втайне молился, чтобы мне попался шанс стать айдолом? Почему я не хочу туда идти, хотя знаю, что есть надежда стать кей-поп звездой?

Неужели я настолько трус, что начинаю убегать от хорошего, потому что привык жить в полном дерьме?

- Джин-хён, я не пойду на тот концерт, ты знаешь. Даже не думай мне это загадывать.

И Сокджин руки на груди складывает, смотрит на меня оценивающе, словно раздумывает над «может он просто не готов?» и «тогда бросить всё?» Он что-то мычит под нос, словно говоря самому себе «не-не, не этого я хотел бы свои детям. Пусть Тэхён развивается, может и станет знаменитостью. Как говорится: если не попробуешь, тогда закинешь коньки на самую дальнюю полку». И вдруг щёлкает пальцами, как всегда делал, когда в голову пришла гениальнейшая мысль.

Опять на слабо возьмёт...

- Тогда с завтрашнего дня ты выполняешь за меня работу на компьютере и сидишь за документами, - произносит он уверенно и радостно улыбается, показывая всем свои пухлые медвежьи щёчки. А после вздрагивает, словно что-то вспомнив. И добавляет: - Это окончательное решение.

***

Последний щелчок кнопки мыши и я с размаху захлопываю крышку ноутбука. И в эту же секунду втягиваю голову в плечи, потому что пугаюсь громкого звука, который создал своими руками и чужой техникой. Кажется, или на экране появились трещины? Открываю осторожно, чтобы ни дай Бог ничего не сломать своими неловкими пальцами ещё больше, и облегчённо выдыхаю через рот: показалось.

Ну и хорошо, можно и дальше злиться. Былое негодование усилилось под действием только что испытанного стресса. Сокджин мне сдал четыре толстых папок на «первое» время. Сказал, чтобы я расфасовал в красно-жёлтой все ноты по алфавиту, в синей - проставил всё страницы по номерам, а то он путается. А для остальных двух нужно несколько произведений допечатать, потому что время потрепало страницы, он сам карандашами поначёркал ноты, да и бумага в целом выглядит, как отменное старьё.

И я торчу здесь уже несколько часов, с момента окончания пар, домой даже не заходил, чтобы переодеться и смыть с себя утяжеляющий макияж с лица. С часа дня отсиживаю попу на этом медиум мягкости стуле и вожусь с бумажками и нотами (которые начинаю ненавидеть). Из сплит-системы шпарит холодным воздухом так, что замерзают нос, кончики пальцев рук и ног и шея. А выключить или сбавить температуру не могу: специальный пульт потерян под ворохом джиновских бумаг, а из розетки лень вытащить шнур, потому что далеко, придётся вставать с хоть и не мягкого, но уже нагретого места.

Принтер последний раз гудит и выключается, когда отключаю его от розетки, что расположена очень близко к моему рабочему столу, чем та, в которой сейчас вилка от кондиционера. И сокджиновское «не трать много электричества в моём кабинете» заметно повыковыривало мне мозг, так что теперь я должен, так как окончил свою работу, повыключать все электроприборы. А после задать такую же, но более грубую нервотрёпку моему любимому дядюшке. Хоть это и будет неприлично с моей стороны.

И продумываю план мести за онемевшую от долгого сидения на одном месте спину по пути ко второму личному кабинету Сокджина. Вокальной комнате, если быть точнее, где он преподаёт магию скрипичных и басовых ключей обычным смертным студентам. И, судя по всему, у него сейчас график занятий забит на «полную», потому что концерт состоится через три с половиной месяца, к нему надо подготовиться, а никто так хорошо не тренирует, как мой талант-алмаз Сокджин! Конечно, есть в университете искусств и другие преподаватели вокала, но весёлый со странными шутками Джин и строгий, с критикой похлеще, чем у метеорита доисторической эпохи, учитель Кан - лучшие из лучших в своём деле. Они и направят, и поставят голос, как надо. Можно даже не волноваться на этот счёт, потому что в любом случае не прогадаешь.

Стучусь в нужную дверь и, так не услышав хоть какого-то намёка на сокджиново «Войдите», с размаху выбиваю её правой ногой: руки заняты папками, а дверную ручку нужно практически на сто восемьдесят градусов поворачивать. Можно пойти и другим путём, как я: один удар правой-левой, и вуаля - замок, привыкший к тряске от битья, поддаётся, словно и не нужны никакие дверные рукоятки!

Врываюсь в кабинет преподавателя, неловко обрывается «до» второй октавы, и с громким дерзким плюхом бросаю четыре пёстрых папки с нотами на синтезатор Сокджина, хозяин которого, между прочим, поспешно убирает пальцы с клавиатуры и удивлённо на меня смотрит. А я никого не замечаю, только этого слишком зазнавшегося дядю, и удерживаю себя от того, чтобы не разнести его драгоценный кабинет к чертям, потому что...

- Сокджин-хён, я, конечно, понимаю, что тебе можно всё со мной творить, но, подумай сам, у меня... - стараюсь более менее говорить ровно и чётко (хотя в моём голосе явно прослеживается полыхающая ярость, что заставляет мои голосовые связки ходить ходуном), чтобы ему в голову впечатать свои обвинения и его эгоистичность по отношению ко мне, но... Что-то идёт не так и я просто начинаю выливать на своего дядю весь гнев. - Чёртов проект через неделю!

Сокджин вздрагивает от моего внезапного крика. А второй человек, что маячит на заднем плане, чуть не спотыкается о свои же ноги. Небось, координация развита плохо, раз не может от моей звуковой волны устоять на месте. Или он просто ошалевает от того, как я говорю (кричу) со своим дядей, который старше меня.

И я буквально зверею на глазах, когда Сокджин начинает пытаться мне что-то сказать.

- Ты понимаешь?! Чёрт, я из-за твоих посиделок за этими папками потратил несколько часов продуктивной работы! Который сейчас час, а?!

С часу дня и, как мне казалось по ощущениям (а выбора больше особо нет, лишь ощущения, потому что телефон забыт в квартире, а часы Сокджин в кабинетах не любит, не вешает их, да и на ноуте время я не особо смотрел, поэтому не знаю точное время моих гуляний среди нотной грамоты), до пятого часу вечера я занимался музыкальными нервотрёпками.

- Семь часов вечера, - что-то пробормотал, или, скорее всего, попытался произнести своим осевшим от испуга голосом какой-то до жути ставший мне знакомым парень.

- Семь?! - И я чуть не давлюсь воздухом. Неужели так поздно?

- Тэхён, остынь. Я прекрасно помню про твой проект, потому что ты мне его готовишь. Однако, раз я, наверное, знаю, что ты обязательно с ним справишься, даже если будут гореть сроки...

- Эти сроки практически сгорели, хён! У меня абсолютно не хватает времени на подготовку к собственному экзамену с этой работой на преподавателей и в магазине! - начал возмущаться, но Сокджин так же нетактично, как и я, перебил меня своим хлопком в ладоши.

- Тэхён, замолкни! - он строго смотрит в мои глаза, а после, когда удостоверяется, что я более менее остываю, продолжает свою начатую речь. - У меня, как видишь, урок идёт. Ты врываешься в мой кабинет. Срываешься урок своими криками. Повышаешь на меня голос, грубишь и перебиваешь. Думаю, лучше будет, если мы поговорим об этом дома.

И после этого он долго, практически не мигая, на меня смотрит. А я не знаю, что сказать, потому что понимаю: я - реально придурок. Сокджин-хён не стал бы меня слишком нагружать делами, выбрал самое лёгкое: разобрать папки. А я веду себя как последняя свинья, обвиняя дядю в том, что сам не смог быстро выполнить свою работу. Да и кричу на него. От последнего особенно стыдно, потому что уважение к старшим, а тем более к тем, кто родился на пятнадцать лет раньше, стоит в приоритете у каждого правильно воспитанного корейца. Хорошо ещё, что хён у меня добрый и понимает всё.

- Ты справился с тем заданием, что я тебе дал?

- Да, Сокджин-хён. Это всё?

Обычно его желания растягиваются на несколько подпунктов, в принципе, как и у меня. Сначала - одно, потом - другое. И я не против, потому что больше возможностей потом для себя могу открыть, когда выиграю: что может быть лучше, чем манипулировать людьми несколько дней подряд?

- Тогда... Ты знаешь, что у вас с другим потоком со следующей недели объединены занятия по музыке? - Я отрицательно качаю головой на его вопрос и начинаю хмуриться: толпы в аудиториях - слишком печальная новость от Сокджина.

- Значит, ты будешь сильно занят, и я должен буду забрать у тебя уроки по вокалу? - догадываюсь я, пока смотрю на вывешенный на стенку у джиновского стола листик А4 с расписанным текстом на нём. Что-то о двадцать третьем числе говорится, хён даже подчеркнул красной ручкой, но его почерк трудно сравнить даже с куриными лапками: у Сокджина руки кривее в миллионы раз. И это, кстати, полная правда, его пальцы имеют природную кривь.

- Ты полностью прав. Но я тебе на попечительство дам только нескольких студентов, в отличии от прошлого раза, потому что я, в принципе, всё успеваю, но отдохнуть мне хотелось бы.

И он роется в близлежащих бумагах на своём столе, достаёт большой журнал с аппликацией в виде цветочка сакуры по краям и раскрывает его, перелистывая, бормоча какие-то при этом слова, страницы.

- Так-так, - задумчиво произносит и кивает сам себе, когда берёт со стола карандаш и обводит несколько имён на листке, - ты будешь проводить занятия вечером.

- Надеюсь, не по вторникам и пятницам. У меня дополнительные занятия с профессором Каном, - говорю я и чешу затылок. Всё ещё неловко и стыдно перед дядей. Хорошо, что он ведёт себя, как обычно, иначе у меня уши давным-давно были бы от стеснения красными. А видеть это ему не обязательно, да и вроде бы знакомому парню тоже.

Хотя я даже в его сторону не смотрю. Просто не хочется узнать в нём Чонгука, который с радостью посплетничал бы о моём поведении со своими друзьями. Его длинный язык, как я знаю по прошествии почти года учёбы в этом институте, такой длинный, что любит болтать двадцать четыре на семь и, желательно, без перерывов на сон. К счастью, его желания всегда не сбываются, и люди отдыхают хотя бы в то время, когда Чонгук спит.

- Значит, будешь работать две недели вместо одной, раз не можешь в эти дни. Тебе написать, в какие?

Я согласно киваю, и Сокджин шарит свободной от карандаша рукой по столу в поисках более менее чистого листка. Когда находит, переписывает сначала имена, а после даты и время проведения занятий.

- Всего пять человек, которые будут с тобой заниматься. Я знаю, что ты прекрасно преподаёшь, если смотреть по прошлым о тебе отзывам. Так что в этот раз я могу на тебя полностью положиться и от сердца отрываю этих замечательных студентов. Ты работаешь пять дней в неделю, по часу двадцать отрезаешь времени от своего отдыха. Чонгука я сюда не вставил, не переживай, он тебе не будет больше мешать на уроках. Больше никого знакомого тебе, как я помню, сюда не записал, так что отлынивать, давя на твоё мягкосердечие, никто не будет... Вроде бы всё, - тише произносит Сокджин последнюю фразу и сдувает чёлку с лица, когда дописывает что-то на своём листке. А после протягивает руку с самодельным расписанием в руке, и я забираю.

Понедельник и среда меня устраивают, потому что подработка у меня чисто по пятницам и вторникам и совпадает она с дополнительными занятиями. Только вот придётся некоторое время раньше приходить в институт, потому что автобус, который приходит сюда, приезжает на двадцать минут раньше урока в шесть вечера. И студентов он мне подобрал знакомых, взять хотя бы Хосока. Однако я немного расстроен - Чон не то, чтобы визжит прямо-таки громко на высоких для него нотах, но уши потом уж точно болят. Так, а четверг...

И тут Сокджин прерывает меня за просмотром расписания своим щелчком пальцев, звук которого больно бьёт по ушам.

- Ты чего, хён? - спрашиваю я, а дядя, как и всегда, говорит одну неизменную фразу:

- Это окончательное решение, Тэхён. Я не буду менять расписание ни пред каким предлогом.

Я закатываю глаза и не сдерживаю себя. Давно уже хотел сказать дяде о том, что нём думаю. И, судя по всему, сегодня мой гнев не терпит былой уздечки, что сдерживала его на протяжении этих нескольких недель. Стоит пойти в спортзал и побить грушу. Или в караоке оторваться. Лишь бы успокоиться.

- Сокджин-хён, я уже понял! Не буду с тобой больше никогда играть, если вечно будешь говорить о том, что это решение окончательное и его не разбить даже шейвером для льда!

- Тэхён, ты хочешь три недели заниматься с студентами, нет? Тогда не перечь мне и измельчи свой наглый язык в той штуковине, которую ты только что назвал! Будь спокойным, в конце-то концов!

- Шейвер! Та штуковина - это шейвер, старший-умный хён!

- Замолчите! - раздаётся крик, и мы поворачиваем головы к источнику звука.

Чёрт.

Он стоит и взволнованно теребит подол своего фиолетового свитера, руки у него трясутся, словно он испытывает большой стресс или огромнейший страх, а губы его поджаты в тонкую линию, что даже краешков не видно с блеском от гигиенической помады. И смотрит на нас загнанным зверьком, словно и не хотел нас прерывать, но слово само из уст вырвалось.

- Ой, Чимин, прости, пожалуйста. Я... Мой племянник уже уходит, и мы дальше продолжим заниматься. Ты ведь не против, что на десять минуточек задержимся с тобой сегодня?

Он сухо кивает и отводит взгляд, склонив голову вниз. Садится неторопливо, со своими-то недержащими на земле ногами, на мягкий стул у окна и отворачивается от нас. А я всё ещё смотрю, отойти не могу, поверить. Тот, кто мне нравится, теперь даже и дышать в мою сторону не захочет.

Чимин всё это время был тут, смотрел за тем, как я на глазах зверею, кричу на своего дядю, что абсолютно недопустимо в нашем обществе, где почитание старших течёт в крови. А теперь...

Я не знаю что теперь делать. Как это исправить.

Поэтому хлопаю дверью, даже не смотря на удивлённое «Тэхён!», произнесённое Сокджином.

•─⊳⊰ to be continued ⊱⊲─•