СМЕРТЬ И ЛИЗЕЛЬ

СМЕРТЬ И ЛИЗЕЛЬ После всего этого прошло много лет, но у меня до сих пор полно работы. Могу точно сказать вам, мир — это фабрика. Солнце размешивает ее, люди ею управляют. А я остаюсь. Я уношу их прочь. Что же до остатка этой истории, я не собираюсь ходить вокруг да около — я устал, ужасно устал, и я вам все расскажу, как могу, напрямую. * * * ПОСЛЕДНИЙ ФАКТ * * * Должен сказать вам, что книжная воришка умерла только вчера. Лизель Мемингер дожила до весьма преклонных лет вдали от Молькинга и погибшей Химмель-штрассе. Она умерла в пригороде Сиднея. Номер дома был сорок пять — тот же, что у Фидлеров в убежище, — и небо было наилучшего предвечернего синего цвета. Как и душа ее Папы, ее душа села мне навстречу. В последних своих видениях она смотрела на троих своих детей, на внуков, мужа и еще длинный список жизней, сплетенных с ее собственной. Среди них, зажженные, как лампады, были Ганс и Роза Хуберманы, ее брат и мальчик, чьи волосы навсегда остались цвета лимонов. * * * Но там было еще несколько картин. Идемте со мной, я расскажу вам историю. Я вам кое-что покажу. ДЕРЕВО ПОД ВЕЧЕР Когда Химмель-штрассе расчистили, Лизель Мемингер некуда было идти. «Девочку с аккордеоном», как ее назвали, отвели в полицию, где никак не могли придумать, что с ней делать. Она сидела на очень жестком стуле. Сквозь дыру в футляре на нее смотрел аккордеон. Три часа прошло в полицейском участке, пока там не появились бургомистр и женщина с пушистыми волосами. — Все говорят, что у вас тут девочка, — сказала дама, — которая выжила на Химмель-штрассе. Полицейский ткнул пальцем. Ильза Герман предложила донести инструмент, но Лизель крепко сжимала ручку футляра, спускаясь с крыльца полиции. В нескольких кварталах дальше по Мюнхен-штрассе четкая линия отделяла разбомбленных от удачливых. Бургомистр вел машину. Ильза сидела с девочкой сзади. Девочка дала ей взять себя за руку, которую положила на футляр аккордеона, сидевшего между ними. Ничего не говорить было бы легко, но у Лизель случилась ровно обратная реакция на опустошение. Сидя в великолепной ничьей комнате бургомистерского дома, она говорила и говорила — сама с собой — до глубокой ночи. Почти не ела. Единственное, чего она не делала совсем, — не мылась. Четыре дня она носила останки Химмель-штрассе по коврам и половицам дома № 8 по Гранде-штрассе. Она много спала и не видела снов, и почти всякий раз ей было жаль просыпаться. Когда она спала, все исчезало. Ко дню похорон она так и не помылась, и Ильза Герман вежливо спросила, не хочет ли она это сделать. До того она лишь показала ей ванную и дала полотенце. Люди, пришедшие на похороны Ганса и Розы Хуберманов, судачили о девочке, одетой в опрятное платье и слой уличной грязи Химмель-штрассе. Еще пронесся слух, что в тот же день позже она в одежде зашла в реку Ампер и сказала что-то очень странное. Про поцелуй. И про какую-то свинюху. Сколько раз ей придется говорить «прощай»? После этого были дни и месяцы и много войны. В моменты самого тяжкого горя она вспоминала свои книги — особенно те, что были сделаны для нее, и ту, которая спасла ей жизнь. Однажды утром, заново потрясенная, она даже отправилась на Химмель-штрассе поискать их, но там ничего не осталось. От того, что случилось, нельзя оправиться. Это займет десятки лет; это займет долгую жизнь. По семье Штайнеров было две службы. Первая — сразу на похоронах. Вторая — когда домой добрался Алекс Штайнер, получивший после бомбежки отпуск. Когда известие нашло его, Алекса будто обстругали. — Христос распятый, — говорил он, — если бы я только отдал Руди в ту школу. Спасаешь кого-то. И губишь его. Откуда ему было знать? Единственное он знал точно: он все бы сделал, лишь бы оказаться в ту ночь на Химмель-штрассе, чтобы выжил не он, а Руди. Он сказал это Лизель на крыльце дома № 8 по Гранде-штрассе, куда помчался, узнав, что она спаслась. В тот день на крыльце Алекс Штайнер был распиленным надвое. Лизель рассказала ему, что поцеловала Руди в губы. Она смущалась, но решила, чтоАлексу хотелось бы это знать. Лились деревянные слезы по дубовой улыбке. Небо, которое я увидел в глазах Лизель Мемингер, было серым и глянцевым. Серебряный день. МАКС Когда война закончилась и Гитлер отдал себя в мои руки, Алекс Штайнер вернулся к работе в мастерской. Денег это не приносило, но на несколько часов каждый день он занимал себя, и Лизель нередко приходила ему помогать. Они провели вместе немало дней, и часто ходили в освобожденный Дахау, но американцы всякий раз их прогоняли. Наконец в октябре 1945 года в мастерскую вошел человек с болотными глазами, перьями волос и чисто выбритым лицом. Он подошел к прилавку. — Здесь работает девушка по имени Лизель Мемингер? — Да, она там, в задней комнате, — ответил Алекс. Он надеялся, что догадался верно, но хотел удостовериться. — Могу я поинтересоваться, кто ее спрашивает? Лизель вышла. Они обнялись, расплакались и рухнули на пол. ПОСРЕДНИК Да, я много всего повидал в этом мире. Я присутствую при величайших катастрофах и служу величайшим злодеям. Но бывают и другие мгновения. Есть множество историй (как я вам говорил раньше — горсть, не больше), на которые я позволяю себе отвлекаться во время работы, как на краски. Я собираю их в самых несчастных и ненастных местах и, делая свою работу, стараюсь их вспоминать. «Книжный вор» — одна из таких историй. Когда я прибыл в Сидней и забрал Лизель Мемингер, мне наконец удалось сделать то, чего я долго ждал. Я поставил ее на землю, и мы прошлись по Анзак-авеню, мимо футбольного поля, и я вынул из кармана запыленную черную книжицу. Старуха изумилась. Взяла книжку в руку и сказала: — Неужели та самая? Я кивнул. С великим трепетом она раскрыла «Книжного вора» и перевернула несколько страниц. — Невероятно… — Хотя буквы выцвели, она смогла прочесть свои слова. Пальцы ее души трогали рассказ, написанный так давно в подвале на Химмель-штрассе. Она села на бордюр, я сел рядом. — Вы ее читали? — спросила она, только на меня не смотрела. Ее глаза были прикованы к словам. Я кивнул. — Много раз. — Она вам понятна? И тут повисла большая пауза. Мимо туда и сюда ехали машины. За рулем сидели Гитлеры и Хуберманы, Максы и убийцы, Диллеры и Штайнеры… Я хотел многое сказать книжной воришке о красоте и зверстве. Но что тут скажешь такого, чего она и так не знала? Я хотел объяснить, что постоянно переоцениваю и недооцениваю род человеческий — и редко просто оцениваю. Я хотел спросить ее, как одно и то же может быть таким гнусным и таким великолепным, а слова об этом — такими убийственными и блистательными. Ничего этого, однако, я не выпустил из уст. Смог я только одно — обернуться к Лизель Мемингер и сообщить ей единственную правду, которую я по правде знаю. Я сказал это книжной воришке и говорю сейчас вам. * * * ПОСЛЕДНЕЕ ЗАМЕЧАНИЕ ВАШЕГО РАССКАЗЧИКА * * * Меня обуревают люди.