ПУТЬ СЛОВ

ПУТЬ СЛОВ Это случилось в маленьком городке в самой сердцевине гитлеровского тыла. Поток новых страданий нагнетался очень славно, и вот прибыл их небольшой кусочек. По окраинам Мюнхена гнали евреев, и одна девочка-подросток совершила немыслимое — встала в их строй и пошла с ними. Когда солдаты оттащили ее прочь и бросили на землю, она поднялась. И вернулась в колонну. Стояло теплое утро. Очередной чудесный денек для парада. Евреи и конвой прошли уже через несколько поселков и приближались к Молькингу. Возможно, прибавилось работы в лагере или там умерло несколько заключенных. Как бы то ни было, в Дахау гнали пешком новую партию свежих вымотанных евреев. Как всегда, Лизель прибежала на Мюнхен-штрассе, куда стягивались неизменные зеваки. — Хайль Гитлер! Она услышала переднего солдата издалека и двинулась к нему сквозь толпу, навстречу процессии. Голос изумил ее. Он превратил бесконечное небо в потолок прямо над головой, и слова, отскочив от этого потолка, упали куда-то на пол хромающих еврейских ног. И глаз. Они глядели на движущуюся улицу, еврей за евреем, и, найдя удобное место для наблюдения, Лизель остановилась и стала их рассматривать. Побежала взглядом по рядам лиц за лицами, пытаясь сравнивать их с евреем, который написал «Зависшего человека» и «Отрясательницу слов». Перистые волосы, думала она. Нет, волосы — как хворост. Так они выглядят, когда немыты. Ищи волосы как хворост, болотистые глаза и растопку бороды. Господи, их так много. Так много пар умирающих глаз и шаркающих ног. Лизель рассматривала их, но Макса выдали даже не черты лица. А то, как это лицо себя вело: оно тоже изучало толпу. Застыв в сосредоточенности. Лизель вдруг растерялась, наткнувшись на это единственное лицо, устремленное прямо на немецких зевак. Этот взгляд так целенаправленно что-то выискивал, что люди вокруг книжной воришки заметили и стали показывать пальцами. — А этот что высматривает? — произнес мужской голос сбоку от Лизель. Книжная воришка шагнула на дорогу. Никогда движение не было такой тяжкой ношей. Никогда сердце не было таким решительным и большим в юной груди. Она шагнула вперед и сказала, очень тихо: — Меня ищет. Ее голос сошел на нет и отпал — внутри нее. Ей пришлось разыскивать его — тянуться далеко вниз, чтобы снова научиться говорить и выкликнуть его имя. Макс. — Макс, я здесь! Громче. — Макс, я здесь! Он ее услышал. * * * МАКС ВАНДЕНБУРГ, АВГУСТ 1943 ГОДА * * * Волосы-хворост, точно, как думала Лизель, и заболоченные глаза шагнули поперек, оттирая плечами плечи других евреев. Когда они дотянулись до нее, они взмолились. Борода исчеркала лицо, а рот ежился, когда он назвал слово, имя, девочку. Лизель. Лизель полностью стряхнула с плеч толпу и ступила в прилив евреев, скользя меж ними, пока не схватила левой рукой его локоть. Его лицо упало на нее. Оно склонилось, когда Лизель запнулась, и еврей, мерзкий еврей, помог ей встать. Для этого потребовались все его силы. — Я здесь, Макс, — снова сказала она. — Я здесь. — Глазам не верю… — Слова капали с губ Макса Ванденбурга. — Смотри, как ты выросла. — В глазах его была жгучая грусть. Они разбухли. — Лизель… Меня взяли несколько месяцев назад. — Голос был увечный, но он подтащился к девочке. — На полпути в Штутгарт. Изнутри поток евреев оказался мутным бедствием рук и ног. Изодранных роб. Солдаты ее пока не заметили, но Макс предостерег: — Тебе нельзя идти со мной, Лизель. — Он даже попытался оттолкнуть ее, но девочка оказалась слишком сильной. Оголодавшие руки Макса не смогли поколебать ее, и она шагала дальше — среди грязи, голода и смятения. Отмерили немало шагов, и тут ее заметил первый солдат. — Эй! — крикнул он. И указал на нее хлыстом. — Эй, девочка, ты чего это? А ну выйди оттуда! Она совершенно презрела его, и тогда солдат пустил в ход руку, чтобы разделить людскую клейковину. Расталкивая их, вклинился в колонну. Завис над Лизель, которая упорно шла дальше, — и тут в Максовом лице девочка заметила какое-то удушье. Ей приходилосьвидеть, как он боится, но чтобы так — никогда. Солдат схватил ее. Его руки грубо смяли ее одежду. Она чувствовала кости в его пальцах и шарик каждой костяшки. Они рвали ей кожу. — Я сказал — выйди! — приказал он и с этим выволок девочку на обочину и швырнул в стену немецких зевак. На улице теплело. Солнце обжигало ей лицо. Девочка упала, больно распластавшись по земле, но тут же снова вскочила. Она собиралась с духом и выжидала. И вновь нырнула. На сей раз Лизель пробиралась сзади. Где-то впереди она едва видела приметные хворостины волос и снова продвигалась к ним. Теперь она не стала тянуться к нему — она остановилась. Где-то внутри у нее были души слов. Карабкались наружу и вставали рядом. — Макс, — позвала она. Он обернулся и на миг закрыл глаза, а девочка продолжила: — Жил-был странный человечек, — сказала она. Руки у нее вяло свисали по бокам, но пальцы сжались в кулаки. — Но была и отрясательница слов. И вот один из евреев по дороге в Дахау перестал шагать. Он стоял совершенно неподвижно, пока остальные угрюмо обтекали его, бросая совсем одного. Глаза его пошатнулись, и все стало вот так вот просто. Слова, поданные девочкой еврею. Они вскарабкались на него. Когда она заговорила вновь, с ее губ, запинаясь, слетели вопросы. В глазах теснились горячие слезы, но она не даст им воли. Надо стоять твердо и гордо. Пусть всё сделают слова. — «Это и вправду ты?» — спросил молодой человек, — сказала Лизель. — Это с твоей щеки я поднял семечко? Макс Ванденбург остался стоять. Он не упал на колени. Люди, евреи, облака — все остановились. Все смотрели. Остановившись, Макс посмотрел сначала на девочку, затем уставился прямо в небо, широкое, синее и величественное. Тяжелые лучи — солнечные доски — падали на дорогу наобум, изумительно. Облака выгибали спины, озираясь, когда трогались дальше. — Такой хороший день, — сказал он, и голос у него состоял из многих кусков. Хороший день, чтобы умереть. Хороший день, чтобы умереть — вот так. Лизель подошла к нему. Ей даже хватило храбрости протянуть руку и потрогать его заросшее бородой лицо. — Это правда ты, Макс? Такой великолепный немецкий день и его внимательная толпа. Он позволил своим губам поцеловать ее ладонь. — Да, Лизель, это я. — И он удержал руку девочки у себя на лице и плакал ей в пальцы. Он плакал, к нему подходили солдаты, а рядом стояла и глазела кучка нахальных евреев. Его били стоя. — Макс, — плакала девочка. И без слов, пока ее оттаскивали прочь: Макс. Еврейский драчун. Внутри она сказала это все. Макси-такси. Так тебя называл тот друг в Штутгарте, когда вы дрались на улице, помнишь? Помнишь, Макс? Ты мне рассказывал. Я все запомнила… Это был ты — парень с твердыми кулаками, и ты говорил, что дашь смерти в морду, когда он придет за тобой. Помнишь снеговика, Макс? Помнишь? В подвале? Помнишь белое облако с серым сердцем? Фюрер все еще приходит иногда в подвал, ищет тебя. Он по тебе скучает. Мы все по тебе скучаем. Хлыст. Хлыст. Хлыст вырастал из солдатской руки. А прерывался у Макса на лице. Свистел на подбородке, драл горло. Макс рухнул наземь, и солдат обернулся к девочке. Рот его распахнулся. У него были безукоризненные зубы. Внезапно перед ее глазами кое-что вспыхнуло. Ей вспомнился день, когда она хотела, чтобы ее отшлепала Ильза Герман, или, по крайней мере, безотказная Роза, но никто из них не поднял на нее руку. В этот раз ее не подвели. Хлыст вспорол ей ключицу и захлестнулся на лопатку. — Лизель! Она знала, кто это кричит. Пока солдат выкручивал ей руку, она приметила сквозь бреши в толпе потрясенного Руди Штайнера. Он кричал ей. Лизель видела его измученное лицо и желтые волосы. — Лизель, беги оттуда! Книжная воришка не побежала. Она закрыла глаза и приняла следующий обжигающий штрих, за ним еще один, а потом ее тело рухнуло на теплые половицы дороги. Дорога грела ей щеку. Посыпались еще слова — на этот раз от солдата. — Steh' auf. Экономная фраза относилась не к девочке, а к еврею. И солдат уточнил: —Вставай, грязный засранец, еврейская сука, вставай, вставай… Макс оторвал тело от земли. Еще разок отжаться, Макс. Еще разок отжаться от холодного подвального пола. Его ступни двинулись. Шаркнули по дороге, и Макс тронулся дальше. Ноги его качались, ладонями он отирал следы хлыста, чтобы притупить жжение. Когда он попробовал еще раз оглянуться на Лизель, руки солдата легли ему на окровавленные плечи и пихнули. Возник Руди. Припав к земле голенастыми ногами, крикнул куда-то влево: — Томми, давай сюда, помоги. Надо ее поднять. Томми, скорей! — Он поднял девочку за подмышки. — Идем, Лизель, сойдем с дороги. Когда девочка смогла встать, она поглядела на потрясенных немцев с мерзлыми лицами, только что из пачки. У их ног она дала себе рухнуть — но лишь на миг. Ссадина полыхнула спичкой на скуле — там, где Лизель встретилась с землей. Пульс перевернулся, поджариваясь с обеих сторон. Вдалеке на дороге ей еще были видны мазки ног и пяток шагавшего последним еврея. У нее горело лицо, а в руках и ногах упорствовала боль — оцепенение, одновременно изматывающее и болезненное. Лизель встала — в последний раз. И путано пошла, затем побежала по Мюнхен-штрассе, чтобы загрести последние шаги Макса Ванденбурга. — Лизель, ты что?! Она выскользнула из хватки слов Руди и не замечала глазеющих сбоку людей. Большинство были бессловесны. Статуи с бьющимися сердцами. Быть может — зрители на последних отрезках марафона. Лизель опять закричала, но ее не услышали. Волосы лезли ей в глаза. — Макс, прошу тебя! Еще метров через тридцать, как раз когда солдат обернулся, ее сбили с ног. Чьи-то руки стиснули ее сзади, и мальчик из соседнего дома повалил ее на землю. Пригнул ей колени к дороге и пострадал за это. Он принимал ее тумаки, будто подарки. На тычки ее костлявых кулаков и локтей он ответил только несколькими короткими охами. Он ловил громкие неуклюжие брызги слюны и слез, словно благодать для лица, но главное — он сумел ее удержать. На Мюнхен-штрассе сплелись мальчик и девочка. Изломанные и бесприютные посреди дороги. Оба смотрели, как исчезают люди. Растворяются, словно ходячие таблетки, во влажном воздухе.